www.booksite.ru
Перейти к указателю

К 500-летию открытия Америки

Н. Н. БОЛХОВИТИНОВ

Россия открывает Америку. 1732-1799

ГЛАВА IV

ВООРУЖЕННЫЙ НЕЙТРАЛИТЕТ
И ПРЕДЛОЖЕНИЕ МИРНОГО ПОСРЕДНИЧЕСТВА (1780-1781)

Важнейшим международным актом, предпринятым Россией в связи с войной, которую Великобритания вела с Соединенными Штатами и европейскими державами, явилось провозглашение 28 февраля (10 марта) 1780 г. декларации о вооруженном нейтралитете.

Сравнительно недавно в американской литературе вновь было высказано мнение, что первым толчком к провозглашению декларации о вооруженном нейтралитете послужили действия американского капера «Дженерал Миффлин» под командованием Даниеля Мак-нейла1.

В мае 1778 г. вооруженный двадцатью орудиями и с экипажем в 150 человек американский капер отправился к мысу Нордкап, где захватил восемь британских судов, а затем еще пять в английском канале (пролив Ла-Манш). Возникла угроза торговле Великобритании с Россией через Архангельск, которая осуществлялась в основном на английских судах. Воспользовавшись этим случаем, британский посланник в С.-Петербурге Джеймс Гаррис постарался заручиться поддержкой царского правительства. В следующем, 1779 г. в Северное море была послана русская эскадра. На первый I взгляд действия России могут показаться направленными против восставших колонистов. Именно так оценивает их Д. Гриффитс.

На самом деле антиамериканская направленность в действиях, предпринятых Россией, не только не намечалась, но с самого начала решительно отвергалась самим царским правительством. Особый интерес в этой связи представляют соображения Н. И. Панина по поводу «соизволения» Екатерины II о «прикрытии на будущее лето торговли и караблеплавания иностранных народов к городу Архангельскому», конфирмованном 22 декабря 1778 г. (2 января 1779 г.). («Сие ограждение долженствует, однако, основываться на правилах обще всеми державами признаваемых, а именно, что море есть вольное и что всякая нация свободна производить плавание свое по открытым водам», - писал Панин и предлагал далее «с точностью предписать» командиру посылаемой эскадры, «дабы он во время крейсирования своего встречающихся английских, французских и американских арматоров отнюдь не озлоблял, но советовал им удалиться в другие воды... потому что вся навигация того края идет единственно к пристаням и берегам» Российской империи2. Самое главное заключается в том, что, хотя поводом для намечаемого «ограждения» послужили действия «одного американского капера», Панин специально подчеркивал необходимость соблюдения строгого нейтралитета и беспристрастного отношения ко всем воюющим сторонам, включая Америку. «Одинаковое противу англичан и французов введение с американскими каперами почитаю и надобным для того, чтоб инако собственные наши торговые суда по всем другим морям не подвергнуть их мщению и захвату, как нации, которая сама их неприятельским нападением задрала. Известно, что американцы имеют европейских водах немалое количество вооруженных судов, кои все и стали бы караулить наш торговый флот».

«Всенижайшие рассуждения» Панина были удостоены «монаршей апробации», и 26 января (6 февраля) 1779 г. последовал соответствующий указ Адмиралтейств-коллегии, в котором подчеркивалось, что русские корабли посылаются «для ограждения и защиты общей к здешним портам торговли без разбора наций». Екатерина II предписывала эскадре соблюдать «уважения», которые «к разным воюющим державам по наблюдаемом нами строгому нейтралитету неприменно сохранять надлежит»3.

28 февраля (11 марта) 1779 г. правительствам Англии и Франции была направлена нота в форме декларации, в которой сообщалось о намерении России послать «эскадру своих линейных кораблей и фрегатов, которым будет приказано должным образом защищать торговлю и судоходство, удаляя от этой береговой полосе любое каперское судно, которое появится, без исключения, невзирая на его национальную принадлежность»4.

Хотя на словах русское правительство подчеркивало свою беспристрастность и нейтралитет, на практике действия России приобретали антианглийскую направленность, так как Великобритания с ее сильным морским флотом стремилась диктовать свои условия судам всех остальных стран.

О наглых действиях «английских арматоров», бросавшихся «на все встречавшиеся им корабли» «без всякого почтения к разным флагам», неоднократно доносил еще А. С. Мусин-Пушкин5. По этому поводу у лондонского двора систематически происходили «неприятные изъяснения» с представителями нейтральных стран. «Сильнейшее представление» по поводу захвата двух кораблей рижских купцов Карла Беренса и компании предписывалось, в частности, сделать И. М. Симолину в рескрипте Екатерины II от 8 (19) ноября 1779 г.6.

Наконец в начале 1780 г. в связи с захватом Испанией купеческого судна «Св. Николай» правительство России признало необходимым, «прежде чем оскорбления российского торгового флага преобразятся во вредную привычку», сообщить в Лондон, Париж и Мадрид в решении «употребить со своей стороны к совершенному ограждению и обеспечению его все от нас и державы нашей зависящие пособия, с твердым, однако же предложением свято и ненарушимо согласовывать оные в продолжении настоящей войны с правилами строжайшего беспристрастия и нейтралитета»7. Речь шла об отправлении летом новой эскадры в Северное море «для удаления из тамошних вод арматоров и обеспечения к портам нашим свободного плавания всех вообще дружеских народов» и о подготовке в Кронштадте дополнительного флота в составе 15 кораблей и 4 фрегатов8.

Для того чтобы «по неведению или по неосновательным соображениям» иностранные государства, и прежде всего воюющие державы, не впали в «ложные заключения» и не использовали принимаемые Россией меры в «собственных своих изворотах», одновременно 28 февраля (10 марта) 1780 г. провозглашалась знаменитая декларация о вооруженном нейтралитете, основанная, как указывалось в том же рескрипте, с одной стороны «на простых, чистых и неоспоримых понятиях естественного права, а с другой - на словесных постановлениях  коммерческого нашего с Великобританией трактата».

В декларации указывалось:

1) нейтральные суда могут свободно посещать порты воюющих держав;

2) собственность воюющих держав на нейтральных судах, за исключением военной контрабанды, пропускается неприкосновенно;

3) военной контрабандой признаются только предметы, перечисленные 10-й и 11-й статьями договора России с Англией 1766 г. (т. е. оружие, военные припасы и пр.);

4) под определение блокируемого порта подпадает лишь порт, вход в который фактически затруднен военно-морскими силами;

5) эти принципы будут служить правилом в определении законности призов9.

Провозглашение вооруженного нейтралитета имело огромное международное значение: отныне устанавливались твердые международные правила, обеспечивающие безопасность морской торговли нейтральных держав во время войны.

В период с 1780 по 1783 г. к декларации присоединились практически все нейтральные страны Европы, что было официально оформлено соответствующими соглашениями. Франция и Испания так же признали выдвинутые Россией принципы.

Истории вооруженного нейтралитета, происхождению принципов декларации России и их значению посвящена обширная литература - книги и документальные публикации немецких, французских, английских, датских, американских и других зарубежных (не говоря уже о русских!) авторов, среди которых можно встретить государственных деятелей, ученых-историков, юристов, профессиональных дипломатов и т. д.

И тем не менее проблемы, связанные с историей и значением вооруженного нейтралитета, все еще остаются не вполне ясными. Самые разноречивые взгляды высказывались, в частности, по вопросу об авторе знаменитого акта 1780 г. В числе главных претендентов называли Н. И. Панина, Екатерину II, Ф. У. Т. Эпинуса, датского министра иностранных дел графа X. Бернсторфа, прусского короля Фридриха II, министра иностранных дел Франции Верженна и др. В свое время фон Дом и граф Герц выдвинули версию о том, что провозглашение вооруженного нейтралитета было чуть ли не случайным актом, результатом дворцовой интриги и соперничества графа Панина и князя Потемкина10. Что касается Екатерины II, то она, по их мнению, так мало понимала действительное значение составленной по инициативе Панина декларации, что полагала, будто последняя провозглашается в интересах Англии (?!)11.

Однако еще в старых работах русских авторов (В. Лешков, В. Даневский и др.) справедливо отмечалось, что провозглашение вооруженного нейтралитета явилось естественным результатом предшествующих событий и что внутренние интересы самой России, совпадавшие в то время с общими принципами знаменитой декларации, были причиной ее провозглашения12.

Морская торговля России во второй половине XVIII в. находилась в основном в руках английского купечества и производилась на британских судах. Естественным стремлением России было освободиться от чрезмерной английской опеки и поощрять развитие собственного и нейтрального мореплавания. В 1775 г. во внешней торговле использовалось 414 кораблей (из них 17 русских и 236 английских), а в 1787 г. - уже 2015 кораблей (в том числе 141 русский и 767 английских)13.

Следует также учитывать, что принципы декларации 1780 г. не были чем-то совершенно новым: многие из них уже ранее встречались в договорных актах (характерно, что в самой декларации имеется ссылка на торговый договор с Англией 1766 г.), дипломатической переписке, трудах ученых-юристов и т. д. Известно, например, что ответ графа Бернсторфа русскому правительству от 29 сентября 1778 г. по вопросу о защите морского судоходства в соответствии с определенной системой принципов основывался на материалах, представленных в МИД Дании известным юристом Максом Хюбнером14.

Наконец, особо следует отметить, что русская декларация 1780 г., по сути дела, отстаивала тот же принцип, который в 1776 г. по предложению Дж. Адамса одобрил Континентальный конгресс США («свободные корабли, свободные товары»), то есть право свободной торговли нейтральных стран во время войны любыми товарами, за исключением прямой военной контрабанды15. Позднее этот принцип получил отражение в тексте упоминавшегося ранее торгового договора между Францией и Соединенными Штатами 1778 г. В этой связи объективно получалось, что русское правительство, провозглашая декларацию о вооруженном нейтралитете, отстаивало (разумеется, в силу своих собственных интересов) один из принципов, во имя которых сражались восставшие колонисты в Америке. Не случайно поэтому много лет спустя президент США Дж. Медисон писал о вооруженном нейтралитете как об «американской доктрине», подчеркивая, что его провозглашение русским правительством в 1780 г. составило «эпоху в истории морского права», и отмечая, что Соединенные Штаты «особо заинтересованы» в его поддержании16.

Причины широкого признания декларации заключаются в том, что ее принятие было подготовлено ходом предшествующих событий, развитием теории морского права и практикой торгового мореплавания. Этим же определяется и ее значение в истории международных отношений. Высказывалась, правда, точка зрения о том, что русское правительство будто бы не понимало значения предпринятого им акта, а Екатерина II полагала даже, что оказывает своей декларацией услугу Англии, но такое мнение не выдерживает сколько-нибудь серьезной критики. Действительно, само британское правительство все эти годы не оставляло мысли о возможной поддержке со стороны России. Еще 5 ноября 1779 г. «искренне любящий брат» Екатерины II английский король Георг III просил о демонстрации русских морских сил, которые могли бы, по его словам, «восстановить и укрепить спокойствие Европы, рассеять организовавшуюся против меня (т. е. Георга III. - Н. Б.) лигу и утвердить систему равновесия, которую эта лига стремится уничтожить»17. Екатерина II произвела такую демонстрацию, послав эскадру в Северное море и провозгласив декларацию о вооруженном нейтралитете, но эта демонстрация была не в пользу, а против Великобритании.

В донесениях в Лондон Дж. Гаррис приложил немало сил, чтобы всячески очернить декларацию о вооруженном нейтралитете, а также принизить ее значение. В литературе часто ссылаются на то, что сама Екатерина в беседе с Дж. Гаррисом 7 (18) декабря 1780 г. спросила: «Какой же вред причиняет вам вооружений нейтралитет или, лучше сказать, вооруженный нуллитет, как не без оснований писал Ф. Мартенс, «остроумный английский дипломат не заметил, что, называя свой грандиозный план пустяками или ничтожеством, Екатерина II и успокаивала его, и смеялась над ним»19.

Несмотря на тщательность проведенных исследований и обилие упоминаемых в литературе лиц, которым приписываются большие, а иногда исключительные заслуги в подготовке провозглашения вооруженного нейтралитета, действительная роль отдельных деятелей (например, Ф. У. Т. Эпинуса) до настоящего времени остается не вполне ясной. Мало известно также об участии П. Бакунина в непосредственной подготовке проекта декларации, хотя на этот счет, как и в случае с Эпинусом, имеются свидетельства современников, в том числе С. Р. Воронцова и самой Екатерины II 20. Долгое время вне поля зрения ученых оставалась и деятельность русского посланника в Гааге Д. А. Голицына21. Между тем ему принадлежит хотя и не решающая, но все же довольно существенная роль как в подготовке провозглашения вооруженного нейтралитета, так и особенно в установлении первых русско-американских дипломатических контактов22.

Интересной и своеобразной личности Голицына в истории русской дипломатии принадлежит не совсем обычное место. Человек широкого кругозора, разносторонне образованный, автор работ по теории электричества, по минералогии, географии, политической экономии и философии, князь Дмитрий Алексеевич Голицын занимал в 1762-1768 гг. пост посланника в Париже, а затем был переведен в Гаагу. Он состоял почетным членом нескольких академий и научных обществ (в том числе и Академии наук в С.-Петербурге, Берлине, Стокгольме и др.), являлся другом Вольтера, Дидро, Мерсье де ла Ривьера и особенно был близок к физиократам. Именно ему принадлежит заслуга посмертного опубликования в 1773 г. знаменитой книги К. А. Гельвеция «О человеке» («De l'homme»), а также разработка радикального по тем временам, хотя и очень ограниченного в принципе, проекта отмены крепостного права в России, предусматривавшего освобождение крестьян за выкуп и без земли23.

Находясь в Гааге, Голицын систематически поддерживал контакты с американскими агентами, сначала с Ш. Дюма, а затем с Дж. Адамсом, переписывался с Б. Франклином и даже получил позднее выговор из С.-Петербурга за пересылку портрета Дж. Вашингтона, который Екатерина распорядилась вернуть обратно24. В мае 1782 г. ему было также дано строгое предписание воздерживаться от официального признания Адамса как американского посланника25.

В отличие от многих своих коллег - тупых и самодовольных царских сановников - Д. А. Голицын не только придерживался самостоятельных взглядов по ряду вопросов, но и систематически подавал советы в С.-Петербург Н. И. Панину, И. А. Остерману и самой Екатерине II (не говоря уже об А. М. Голицыне), что не часто встречается в дипломатической практике того времени.

Особый интерес для истории провозглашения февральской декларации 1780 г. представляет, в частности, письмо Д. А. Голицына Н. И. Панину от 7 (18) февраля, в котором посланник подробно обосновывал проект союзного договора России и Голландии с участием Дании и Швеции «единственно в целях защиты торговли договаривающихся держав и поддержания нейтралитета и свободы мореплавания»26. Он сообщал об этом проекте как о плане Голландии и называл его «справедливым, разумным и правильным». «Что касается выгоды от этого договора, - писал Голицын, - то ваше с-во понимает ее лучше, чем я. Англичане и немцы, захватывая все корабли Республики, до такой степени затрудняют ее торговлю, что голландцы будут вынуждены отказаться от нее, вследствие чего пострадает сбыт наших товаров, поскольку фактически с начала войны Америки с Англией одна только Россия должна поставлять воюющим державам пеньку, паруса и строительный лес. Однако именно эти товары англичане наиболее усердно отбирают у голландцев. Я должен также уведомить ваше с-во, что мне известно из достоверного источника, что версальский двор не будет возражать против образования союза между Республикой и нашим двором и даже между всеми северными дворами и что в настоящее время он желает мира, если только таковой будет заключен на разумных условиях, главным Из которых является свобода торговли и мореплавания Для всех европейских наций».

Подробно развивая свои мысли в письме к Панину в марте 1780 г., Голицын отмечал: «По моему мнению, самая главная выгода, которую можно извлечь из этого, состояла в том, чтобы выступить в качестве посредников между воюющими державами: они не смогут отказаться от этого посредничества; императрица принудит их к миру и продиктует свои условия, как она это сделала на Тешенском конгрессе. Именно в этом состоит основная цель, которую нужно иметь в виду, заключая данный союз»27.

Нам трудно окончательно судить о степени влияния Голицына на провозглашение русским правительством вооруженного нейтралитета. Во всяком случае его советы не могли не содействовать развитию событий. Обратим внимание и на любопытное хронологическое совпадение: письмо Голицына от 7 (18) февраля 1780 г., как свидетельствует надпись на нем, было получено в С.-Петербурге 26 февраля (8 марта) 1780 г., а уже на следующий день, 27 февраля (9 марта), была одобрена знаменитая декларация о вооружённом нейтралитете. Русское правительство выступило инициатором создания лиги вооруженного нейтралитета для защиты торгового мореплавания.

Мы далеки от того, чтобы делать какие-либо категорические выводы из простого хронологического совпадения. Письмо Голицына явилось, так сказать, последней каплей, переполнившей уже заполненную до краев чашу. Нет сомнений также и в том, что деятельность Голицына в Гааге заслуживает специального внимания историков.

Действия России имели немалое значение для улучшения международного положения Соединенных Штатов, подрыва морского могущества Англии и ее дипломатической изоляции. Высокую оценку вооруженного нейтралитета дал Б. Франклин, писавший американскому агенту в Голландии Ш. Дюма в июне 1780 г.: «Я весьма одобряю принципы конфедерации нейтральных держав и хотел бы не только уважать суда как приятельский дом, хотя бы и вмещающий товары противника, но и желал бы во имя человечества, чтобы международное право было дополнено постановлением, гласящим, что даже в военное время всем людям, трудящимся над доставанием пропитания другим или над обменом предметов первой необходимости или удобств для общего блага человечества, как хлебопашцам на своих нивах, рыбакам на своих ладьях и купцам на невооруженных судах, было разрешено продолжать разную свою невинную и полезную деятельность без перерывов и помех и чтобы у них ничего не было отнято, даже если это будет нужно неприятелю, без надлежащей оплаты за все у них взятое»28.

Характеризуя благоприятную для США международную обстановку, сложившуюся после провозглашения вооруженного нейтралитета, Дж. Вашингтон отмечал, что декларация России, к которой присоединились все другие государства Европы, унижает «гордость и силу Великобритании на море»29.

Исключительно высокую оценку декларации России давал Дж. Адамс, рассматривавший ее чуть ли не как более неприятный для Англии акт, чем объявление войны. В частности, в письме президенту Континентального конгресса США от 26 апреля 1780 г., основываясь на материалах английских газет и прений в парламенте, Адаме сообщал об огромном недовольстве в Англии провозглашением Россией вооруженного нейтралитета. Вместе с тем он считал, что исправление международного права, к которому стремится русское правительство, будет выгодно для всех стран, и особенно для Соединенных Штатов Америки30.

В сентябре - октябре 1780 г. декларация о вооруженном нейтралитете стала предметом специального рассмотрения Континентальным конгрессом США. На заседании 26 сентября 1780 г. Р. Ливингстон внес предложение признать, что содержащиеся в русской декларации правила «полезны, разумны и справедливы». Как и другие члены конгресса, он считал, что декларация России заслуживает «самого неотложного внимания поднимающейся республики» («the earliest attention of a rising republic»)31.

В соответствии с рекомендациями комитета, созданного для рассмотрения этого вопроса, 5 октября 1780 г. Континентальный конгресс принял специальное постановление, полностью одобрявшее декларацию Екатерины II как основанную «на принципах справедливости, беспристрастности и умеренности». Постановление предусматривало подготовку соответствующих инструкций для военных судов США, а также уполномочивало американских представителей за границей присоединиться к провозглашенным Россией принципам32. 27 ноября 1780 г. Континентальный конгресс утвердил инструкцию для капитанов и штурманов военных кораблей США, подготовленную советом адмиралтейств и основанную на принципах декларации Екатерины II. Конгресс постановил, что эти принципы «должны служить в Соединенных Штатах правилом при определении законности призов»33.

В литературе иногда упоминается также письмо президента Континентального конгресса С. Хантингтона, которое было якобы направлено российскому правительству, и даже приводится отрывок, где говорится о «великой и доброй союзнице» Соединенных Штатов34. Между тем в тексте этого письма речь шла о желании конгресса, чтобы его «чувства и мероприятия» были возможно скорее доведены до сведения «его христианнейшего величества» («Sa Majeste Tres Chretienne»), то есть французского короля Людовика XVI 35. Естественно поэтому, что слова о «великой и доброй союзнице» США относились к Франции, а не к России. В то же время сам факт одобрения в октябре 1780 г. Континентальным конгрессом декларации о вооруженном нейтралитете и посылки соответствующих инструкций командирам американских военных кораблей действительно имел место, и о нем русскому правительству стало известно как через французского посланника в С.-Петербурге маркиза Ш. Верака, так и непосредственно от американских представителей в Европе Ш. Дюма и Дж. Адамса. Пересылая решение Континентального конгресса Голицыну, Адамс писал 8 марта 1781 г., что он счастлив «быть орудием формального обязательства Соединенных Штатов Америки в верности преобразованию международного морского права, делающему такую честь нынешнему веку»36.

В целом провозглашение декларации о вооруженном нейтралитете в 1780 г. и образование в дальнейшем лиги нейтральных стран во главе с Россией имели в истории международных отношений того периода первостепенное значение. Декларация Екатерины II, направленная по своей сути против морского деспотизма Великобритании, была выгодна для всех других государств, и особенно для Соединенных Штатов. Не случайно поэтому ее приветствовали руководители молодой республики,. а Континентальный конгресс официально одобрил провозглашенные Россией принципы. В дальнейшем, на протяжении многих десятилетий, защита прав нейтрального мореплавания стала прочной основой русско-американского сближения.

Наряду с провозглашением вооруженного нейтралитета важнейшим актом русской дипломатии в 1780- 1781 гг. было выдвижение предложений о мирном посредничестве между Англией и ее противниками. В цитировавшемся секретном докладе Коллегии иностранных дел Екатерине II от 5 (16) августа 1779 г. отмечалось, что в интересах России было бы приобретение в настоящей, все части света объемлющей войне завидной роли медияции». В своих честолюбивых планах Екатерина II не прочь была стать «арбитром дел» при заключении мира, который «будет обнимать все части обитаемого света»37.

В этой связи одной из главных целей провозглашения вооруженного нейтралитета было стремление крепить международный авторитет России и придать большее значение ее мирной инициативе. Касаясь этого вопроса, Панин в докладе Екатерине II в марте 1780 г. заметил, что соединение нейтральных держав «придаст еще более важности нашим беспристрастным стараниям восстановить тишину в Европе»38. Голицын, излагая план союза нейтральных держав для защиты торгового мореплавания, в свою очередь, отмечал, что его основная цель - «положить конец войне между Англией и бурбонским домом, предложив им посредничество императрицы и Республики»39.

Хотя история переговоров, завершившихся подписанием договоров между Англией, с одной стороны, и США, Францией, Испанией и Голландией - с другой, 1783 г., хорошо известна, их начальный период, и прежде всего роль России на раннем этапе сложной дипломатической борьбы, предшествовавшей открытию конкретных негоциаций, оставался не вполне ясным, как, известный авторитет по дипломатической истории войны за независимость профессор С. Ф. Бимис отмечал, что посредничество было, по существу, направлено против независимости Соединенных Штатов и привело бы к тому, что значительная часть их территории осталась бы в руках Великобритании40. Между тем внимательное ознакомление с содержанием мирных предложений русского правительства и обстоятельств, в ходе которых они были выдвинуты, позволяет оценить их объективное значение совсем по-иному.

В предварительном и неофициальном порядке мирные предложения России были выдвинуты Н. И. Паниным в беседе с новым французским посланником в Петербурге маркизом Вераком в конце лета 1780 г. руководитель российского ведомства иностранных дел тогда уже уверен, что англичане никогда не смогут вновь подчинить свои восставшие колонии. Однако, для того чтобы обеспечить независимость Америки, не ущемляя при этом гордости Великобритании, следовало, по его мнению, первоначально заключить перемирие, после чего французский король мог бы запросить каждую из колоний в отдельности относительно того, желает ли она сохранить свою независимость. При этом Панин откровенно заявил, что рассматривает американскую независимость как выгодную «для всех стран, и особенно для России». В соответствии с его планом Америка получила бы «полную свободу решать свою собственную судьбу, и... во время перемирия она могла бы свободно торговать со всеми странами». Анализируя все сказанное Паниным, французский посланник заключал, что у него «имеются основания полагать, что втайне Россия выступает за предоставление американцам независимости»41.

На первый взгляд может показаться, что предложения Панина были совершенно нереальными и к тому же не слишком благоприятными для восставших американцев. В дипломатических кругах предполагалось, что в случае осуществления этого плана обе Каролины останутся верными британской короне42. Еще в июне 1780 г. Екатерина II сообщила австрийскому императору Иосифу II о своем желании, «чтобы был заключен мир, и чтобы часть колоний получила независимость»43. Наконец в декабре 1780 г. в приватной беседе с английским посланником Гаррисом императрица высказалась на этот счет особенно определенно: «Заключайте мир, начинайте переговоры с вашими колониями... постарайтесь их разъединить»44.

В том, что царица во время частной аудиенции цинично рекомендовала британскому посланнику попытаться разъединить восставшие колонии, вообще говоря, нет ничего удивительного (действия монархов редко согласуются с моральными нормами). В данном случае, однако, важно другое: Екатерина II (не говоря уже о Панине) понимала, что победить восставших американцев силой оружия уже невозможно, и советовала англичанам как можно скорее заключить мир (при этом даже в представлении царицы часть колоний должна была получить независимость).

При анализе предложений русского правительства крайне важно также учитывать конкретные обстоятельства и время их выдвижения. Напомним, что уже несколько лет шла тяжелая и изнурительная война без видимой перспективы на успех. Значительная часть территории Соединенных Штатов, включая Нью-Йорк, была оккупирована британскими войсками. В мае 1780 г. англичане нанесли тяжелое поражение армии США под Чарлстоном, в результате которого был открыт путь в Южную Каролину и Джорджию. 16 августа войска генерала Корнуоллиса одержали на юге еще одну победу - под Камденом (Южная Каролина)45. Еще в ноябре 1778 г. союзница Франции Испания предложила мирное урегулирование на основе uti possidetis (букв. «как владеете»), то есть соответственно территориям, занимаемым в то время воюющими сторонами (аналогичным путем после перемирия 1609 г. обрели свою независимость Соединенные Провинции Голландии)4б. Французский министр иностранных дел граф Верженн выразил в конце 1778 г. заинтересованность в такого рода перемирии при условии, что Англия согласится вывести из Северной Америки свои войска47. Проект Панина имел по сравнению с испанскими предложениями значительные преимущества. Если в соответствии с принципом uti possidetis Нью-Йорк оставался во владении английского короля, то Панин предлагал передать решение вопроса о независимости на рассмотрение самих американских штатов (каждого в отдельности). В этом случае принцип самоопределения штатов обеспечил бы подавляющему большинству (если не всем) бывших английских колоний в Северной Америке независимость. К такому же выводу пришел и американский исследователь Д. Гриффитс48.

Значение русских предложений в полной мере становится ясным, если учесть отношение к ним графа Верженна. По словам французского министра, в беседе с Вераком Н. И. Панин выдвинул «несколько идей», призванных решить главную трудность - вопрос о независимости Америки, этот подлинный «гордиев узел настоящей войны» («le noeud Gordien de la presente juerre»)49. Если бы этот узел был разрублен, то непосредственным следствием, без сомнения, явился бы мир. Державы, заинтересованные в восстановлении мира, едва ли отказались бы выяснить у «Соединенных Провинций Америки» их намерения и получить у каждой из них в отдельности «аутентичную декларацию» о стремлении остаться в состоянии независимости. По мнению Верженна, это ни в коей мере не уронило бы достоинства Франции и не нарушило бы принятых ею обязательств. Американцы остались бы «арбитрами и хозяевами» своего положения. «Если какие-либо из Соединенных Провинций предпочли возвратиться под господство Англии, обязательства короля ни в коей мере не были бы затронуты», поскольку гарантия французского правительства в этом случае на них не распространялась. В целом это было бы приемлемо для Франции и в то же время почетно для Великобритании. Не были в принципе против заключения перемирия и посредничества нейтральных держав и сами Соединенные Штаты при условии, что это приведет в дальнейшем к признанию их независимости50.

Исключительно высоко Верженн отзывался в рассматриваемых нами инструкциях и о лиге нейтральных стран во главе с Россией. По словам французского министра, «действительная» цель настоящей войны состояла в том, чтобы все нации пользовались свободой мореплавания. Выражая согласие на то, чтобы Россия выступила в роли «посредника и арбитра», Верженн рассчитывал, что в этом случае при заключении мирного договора в нем найдут отражение принципы декларации Екатерины II о вооруженном нейтралитете51.

Уже 23 октября (ст. ст.?) 1780 г. маркиз Верак сообщил Панину о благожелательном отношении французского правительства к русским мирным предложениям, а на следующий день переслал полный текст депеши Верженна от 12 октября 1780 г.52. Эта депеша предназначалась только для сведения императрицы, и посланник специально подчеркивал ее сугубо конфиденциальный характер. Сам Панин также держал свои переговоры с Вераком в строгой тайне, и этим, быть может, отчасти объясняется безрезультатность поисков каких-либо официальных протоколов или записей бесед с французским посланником в бумагах Коллегии иностранных дел. О них ничего не было известно ни Дж. Гаррису, ни его другу Г. Потемкину. «Я не смог получить какой-либо дополнительной информации о предполагаемом предложении императрицы о посредничестве», - с сожалением доносил лорду Стормонту английский посланник из С.-Петербурга в октябре 1780 г. «Князь Потемкин заявил о своем незнании об этом шаге и о том, что ничего подобного не появлялось в бумагах, которые ему посылались... С каждым днем мне все труднее вести здесь дела, - жаловался в этом же письме Гаррис. - Князь Потемкин или не может, или боится мне помогать, а мои враги владеют всеми другими путями ко двору. Ваше с-во, однако, может быть уверено, что я буду сражаться до конца»53.

Британский дипломат не сомневался, что между Паниным и Вераком уже давно существовало «самое полное согласие»54. Вскоре его опасения получили официальное подтверждение из уст руководителя ведомства иностранных дел. По отзыву Гарриса, в беседе с ним Панин весьма высоко оценивал «благоразумие, умеренность и хорошее поведение» врагов Великобритании и тем самым косвенно возлагал вину на англичан. Он подробно распространялся о мощи, ресурсах и высоком духе противников Великобритании и, ссылаясь на явное неравенство сил в происходящем конфликте, решительно высказывался в пользу скорейшего заключения мира. Учитывая, что продолжение борьбы «может привести нас лишь к бедствию и гибели, он (Панин. - Н. Б.), - писал Гаррис, - решительно рекомендовал нам заключить мир... на условиях, которые были бы приемлемы для всех воюющих сторон». По словам Гарриса, русский министр защищал «дело Бурбонов с такой же горячностью, хотя и с меньшим красноречием, чем это сделал бы версальский посланник», и что от Панина англичане «никогда не должны ожидать ничего, кроме зла»55.

27 октября (7 ноября) 1780 г. русским посланникам в Лондоне, Париже и Мадриде были направлены официальные инструкции, в которых выражались заинтересованность царского правительства в «восстановлении общего в Европе мира» и желание «видеть скорее конец народным бедствиям, а особливо пролитию неповинной крови, каким бы то образом ни было достигнуто»56. Когда в декабре 1780 г. И. М. Симолин сделал английскому правительству официальное представление о посредничестве (известное «insinuation verbale»), лорд Стормонт решил привлечь в качестве посредника также Австрию, и тем самым по возможности предотвратить нежелательные последствия русской инициативы. «Мне кажется, - писал российский посланник о позиции лондонского кабинета, - они не постоят за тем, чтобы принести в жертву второстепенные, менее важные интересы; что же касается, в частности, согласия на отделение североамериканских колоний, то его можно будет вырвать у них, лишь полностью их разгромив. Повторяю, что таков доподлинный образ мыслей и правительства, и нации»57. Чтобы поставить царское правительство перед свершившимся фактом и лишить его свободы выбора, предложение о привлечении к мирному посредничеству Австрии было «беспосредственно» передано венскому кабинету через британского посла Р. М. Кейта. Учитывая характер русско-австрийских взаимоотношений (подготовка заключения союзного договора) и все возраставшую заинтересованность России в поддержке ее восточной политики, отклонить сотрудничество с Австрией практически было невозможно. Вынужденный согласиться на совместное русско-австрийское посредничество, Панин предполагал, тем не менее, провести свой первоначальный мирный план. Особый интерес в этой связи представляет обстоятельная записка о мирном посредничестве, которая была доложена Екатерине II и одобрена русской императрицей 22 января (2 февраля) 1781 г.58.

В этом документе в первую очередь обращалось внимание на принципиальное различие позиций воюющих держав в вопросе о независимости восставших колоний. Если Англия почитает «несовместимым достоинству своему принятие независимости селений Американских», то Франция, связав себя с восставшими формальным соглашением, «в противном первой поставляет свое достоинство. Одна крайняя нужда и сущее изнеможение могли бы отвлечь каждую от сих между собой противных мыслей, но состояние воюющих держав видится весьма от сей степени удаленным».

В этих условиях оба посредника должны занять совершенно беспристрастную позицию и представить свой план умиротворения, предусматривающий в первую очередь заключение «перемирия на два или на три года в Европе и прочих частях света» (в записке специально оговаривалось, что в это перемирие «долженствуют быть включены селения Американские»). В случае категорического отказа Великобритании признать американского уполномоченного перемирие могло быть заключено «посредством медиаторов, то есть их актом при совершенном обеих сторон согласии, через министров их тут же объявленном».

Русское правительство специально отмечало, что «не должно у селений Американских отымать способов негоцировать с короной английской и заключить с ней договоры обще ли или частно по провинциям». При этом предусматривалась возможность того, что «Франция окажет податливость выйти с достоинством из обязательств своих и из самой войны, удовольствовавшись, например, гарантией пактов, постановляемых между Англией и американскими колониями и разными выгодами по торговле ей дозволяемыми».

Что касается места мирных переговоров, то русское правительство «как в угодность его в-ву императору, так и по способности положения того города» соглашалось остановить свой выбор на Вене, «для чего российско-императорский министр князь Дмитрий Михайлович Голицын и должен наставлен и уполномочен быть к тому, чтоб обще с министерством императорским и воюющих держав трактовать, по медиации делать надлежащие предложения и завести с министрами нашими при других дворах беспосредственное сношение».

В точном соответствии с содержанием анализируемой записки Д.М.Голицыну 4 (15) февраля 1781 г. были направлены царский рескрипт и полномочия действовать «в качестве медиатора», с тем чтобы содействовать заключению «трактатов, конвенций или других актов, которые будут признаны нужными для совершенного и окончательного соглашения всех распрей и для полного и совершенного примирения настоящих замешательств»59. Вместе с рескриптом от 4 (15) февраля 1781 г. в Вену была направлена целая серия дополнительных материалов (включая упоминавшуюся записку о мирном посредничестве), призванных дать Голицыну возможно более полное представление о возложенной на него миссии60.

Одновременно, русским дипломатическим представителям в Лондоне, Париже и Мадриде предписывалось содействовать «внушениями и объяснениями общими достижению желаемого» мирного урегулирования. «По усердному нашему желанию возвратить человечеству мир и тишину, - указывалось в рескрипте И. М. Симолину от 4 (15) февраля 1781 г., - охотно употребим все от нас зависящие пособия в предстоящей важной негоциации». При объяснении выбора австрийской столицы для проведения предстоящего мирного конгресса Царское правительство указывало, что Вена «для всех держав лежит в середине» и там «уже есть взаимные их министры», что делает ненужными «новые и напрасные издержки»61. «Во всех объяснениях с воюющими и с другими державами» русским дипломатам рекомендовалось, «сколь можно, менее входить в раздробление о делах американских, дабы не оказать пристрастия ни к одной стороне, а не меньше, чтобы избежать всяких тут ошибок»62.

Наряду с общим русско-австрийским посредничеством в Вене царское правительство возложило на своих посланников в Лондоне и Гааге «важную комиссию примирения между собой Англии и Голландии». И. М. Симолину и Д. А. Голицыну было поручено предложить обоим правительствам свои добрые услуги и «формальную медиацию». «Образ и форма добрых наших услуг и медиации, - писала Екатерина II, - имеют естественно зависеть от собственной воли» британского кабинета и «Генеральных статов по предварительному о том между ними сношению»63.

Хотя русский посланник в Лондоне «приложил все усилия, чтобы убедить британское министерство согласиться с намерениями императрицы» и пойти на сепаратное примирение с Голландией, ему дали понять, что Англия не считает возможным принять эти предложения, ссылаясь на общее русско-австрийское посредничество и предстоящие переговоры в Вене. «Кажется, здесь льстят себя надеждой на то, - писал И. М. Симолин, - что могущественное влияние императрицы в соединении с влиянием императора обязательно обеспечит желаемый успех - всеобщее умиротворение, над которым считают возможным продолжать трудиться»64.

Для русского правительства не было секретом, что истинной причиной нападения Англии на Голландию было присоединение последней к системе вооруженного нейтралитета. По этой же причине Англия не желала заключения мира с Голландией, опасаясь, что в противном случае республика воспользуется плодами воздвигнутой Россией «новой системы в пользу торговли и кораблеплавания нейтральных народов»65.

21 мая 1781 г. Д. М. Голицын и австрийский канцлер князь Кауниц направили правительствам Франции, Испании и Англии свои согласованные предложения, «призванные служить основой для переговоров о восстановлении всеобщего мира». Этот документ предусматривал:

1. На конгрессе в Вене будут рассмотрены без исключения все предложения, выдвинутые воюющими сторонами. Одновременно между Великобританией и «Американскими колониями» должны были происходить параллельные переговоры о восстановлении мира в Америке, «но без какого-либо вмешательства других воюющих сторон и двух императорских дворов, если только их посредничество на этот счет не будет официально запрошено и предоставлено».

2. Мир с «Американскими колониями» мог быть подписан только одновременно с заключением общего договора между другими воюющими странами, и оба соглашения подлежали «торжественным гарантиям» посредников, а также «любой другой нейтральной державы, чью гарантию воюющие стороны могут счесть нужной».

3. Для того чтобы мирным переговорам не помешали какие-либо неожиданные обстоятельства, связанные с военными действиями, предлагалось заключение общего перемирия сроком на один год, во время которого сохранялось статус-кво.

4. Одобрив «этот план переговоров», воюющие державы должны были просить посредников открыть заседание конгресса и без промедления снабдить своих представителей полномочиями и инструкциями, необходимыми для успеха негоциации66.

Легко заметить, что в основе этих статей лежали известные предложения Панина, в которые, однако, правительство Австрии внесло ряд существенных изменений. Отметим, в частности, что в русских предложениях речь обычно шла о «селениях Американских», а не об «Американских колониях». Срок перемирия в предложениях Панина предусматривается на два или три года, а не на один год и т. д. Австрийская редакция русских предложений оказалась, таким образом, менее благоприятной для Соединенных Штатов, но Голицын и его высокое начальство в С.-Петербурге не хотели препираться со своим новым союзником по поводу этих «мелочей».

«Я не усомнился, державнейшая государыня, - доносил в С.-Петербург Голицын, - согласиться на предложение князя Кауница, тем больше, что в прошедшем месяце апреле от него же сообщено мне как о воспоследовавшем от французского и гишпанского дворов формальном принятии совокупной обоих имперских дворов медиации, так и о том, высочайшему в. и. в-ва двору тогда же надлежащее об оном принятии известие подано»67.

В Соединенных Штатах к русско-австрийским предложениям отнеслись в целом положительно, и 15 июля 1781 г. Континентальный конгресс предоставил американским представителям в Европе Дж. Адамсу, Б. Франклину, Дж. Джею, Г. Лоренсу и Т. Джефферсону полномочия на принятие посредничества Екатерины II и императора Священной Римской империи. Представителям США были высланы также полномочия на проведение переговоров о мире и соответствующие инструкции68.

Между тем в Европе американское представительство на мирных переговорах вызывало разногласия.

Во время бесед с французским послом в Вене бароном Бретейлем (Breteuil) австрийский канцлер предложил, чтобы каждый штат послал на конгресс своего собственного представителя. Хотя сначала посол отнесся к этой идее отрицательно, его шеф в Париже, памятуя о предложениях, сделанных в свое время Паниным, счел возможным последовать за австрийским канцлером. Верженн понимал, что такой образ действий был более приемлем для Великобритании, и считал, что, несмотря на разногласия, даже те штаты, которые были вновь захвачены англичанами, связаны обязательством добиваться своей независимости69.

Идея о множественном представительстве восставших, возможно, привлекла Верженна еще и потому, что его отношения с американским уполномоченным, назначенным Континентальным конгрессом для заключения договоров о мире и торговле с Великобританией еще в конце 1779 г., оказались совершенно испорченными. Самолюбивый и подозрительный, Дж. Адамс во многих отношениях являлся противоположностью Б. Франклину, который, как известно, обладал редким умением лавировать и удивительным дипломатическим тактом, что позволило ему завоевать доверие французского кабинета и иметь огромный успех в парижских салонах. Даже сама форма представления Адамса как «коллеги г-на Франклина» всегда напоминала юристу из Массачусетса о популярности его знаменитого соотечественника при дворе, в высшем свете, среди ученых, литераторов и в не меньшей степени среди французских дам. Не без удивления Адамс обнаружил, что француженки (в отличие от американок) питают «необъяснимую склонность любить стариков»70.

Заменить «упрямого» Адамса на более покладистого Франклина не удалось, и летом 1781 г. Верженн был вынужден вызвать американского уполномоченного из Гааги, чтобы обсудить с ним перспективы мирного конгресса в Вене. Едва успев познакомиться с русско-австрийскими предложениями, Адамс поспешил направить в Филадельфию письмо об их очевидной неприемлемости для Соединенных Штатов. «Я никогда не соглашусь на посредничество любых держав, даже самых уважаемых, пока они не признают наш суверенитет хотя бы в той мере, чтобы допустить полномочного посланника от Соединенных Штатов как представителя свободной и независимой страны»71.

Не возражая против сепаратных переговоров с Англией, Адамс в то же время был решительно против перемирия на основе статус-кво, что предусматривалось в третьей статье русско-австрийских предложений. Подобное перемирие привело бы после своего окончания лишь «к еще одной долгой и кровавой войне». Необходимыми условиями поэтому были: 1) сохранение в полной мере существующих союзных договоров в продолжение всего перемирия и вплоть до окончательного признания Англией американской независимости и 2) вывод до перемирия «британских морских и сухопутных сил» из всех частей Соединенных Штатов72.

После дополнительных размышлений американский уполномоченный несколько остыл и успокоился. Некоторые из предложений посредников стали казаться ему уже вполне приемлемыми. Так, например, предложение о сепаратном договоре между США и Англией представилось ему удачным способом разрешить сразу «несколько трудностей»: спасти «национальную честь» Великобритании и избежать предварительного признания американской независимости (поскольку императорские дворы могли считать такое признание несовместимым с их ролью посредников и даже нейтральных стран). «Я не вижу ничего несовместимого с честью и достоинством Соединенных Штатов, если их посланник прибудет в Вену в то же время, когда там будут посланники других стран, и заключит соглашение с британским уполномоченным без ясного признания нашей независимости до подписания договора». Соглашаясь поехать в Вену и принять участие в мирном конгрессе, Дж. Адамс снимал все предшествующие возражения, за исключением тех, которые относились к статус-кво и перемирию73.

К самому главному заключению Адамс пришел, однако, примерно через десять дней после того, как граф Верженн познакомил его с содержанием русско-австрийских предложений. Речь шла об идее послать в Вену представителей всех 13 американских штатов для последующих мирных переговоров с Великобританией. Опытный юрист и специалист по конституционному праву напомнил Верженну, что статьи Конфедерации ратифицированы и препровождены «всем дворам и народам». Европейские газеты могли распространить этот документ, и теперь он всем хорошо известен. «В соответствии с этой конституцией вся власть и право вести переговоры с иностранными державами ясно переданы» Континентальному конгрессу. «Если два императорских двора направят свои статьи отдельным штатам, ни один губернатор, президент или какой-либо другой член этих сообществ (Commonwealths) не сможет даже представить их законодательному собранию». И поэтому нет никакого другого пути для передачи чего-либо американскому народу, как только через конгресс Соединенных Штатов. Учитывая все эти обстоятельства, Адамс указывал, что сама «идея созыва посланников от тринадцати штатов не может быть одобрена»74.

По образному выражению профессора Ричарда Б. Морриса, Джон Адамс «вставил палку в колесо, и посредничество быстро застопорилось»75. Стало ясно, что переговоры возможны только с представителями одного суверенного государства - Соединенных Штатов Америки76.

Главная причина неудачи русско-австрийского проекта мирного посредничества заключалась, однако, не в позиции Адамса, тем более что он все же выразил согласие участвовать в мирном конгрессе в Вене, а в упорном нежелании Англии «согласиться на независимость Америки». По отзыву Симолина, «этот пункт имеет такое огромное значение для важнейших интересов Англии и ее престижа», что британский кабинет «никогда не уступит в этом вопросе и в мирных переговорах не будет никакого прогресса до тех пор, пока Франция будет настаивать на этом условии»77.

Касаясь ответа британского кабинета на совместные русско-австрийские предложения, Симолин писал Н. К. Хотинскому в Париж в июне 1781 г., что в нем «содержится отказ от переговоров постольку, поскольку они касаются американских колоний, с которыми твердо намерены вести дела лишь как с подданными, и потому все, что относится к ним в первой, второй и третьей прелиминарных статьях, считается неприемлемым и противоречащим достоинству короля, основным интересам его народа и правам его короны. Похоже, что король, министерство и народ решили скорее погибнуть с оружием в руках, чем согласиться с бесчестием... Если два двора, выступающие в качестве посредников, не найдут других средств для примирения сторон, то срок начала переговоров о всеобщем мире будет еще более отодвинут»78.

По словам лорда Стормонта, «британская нация сражается за свои самые насущные интересы и свое политическое существование» и она не подпишет «позорный мир, даже если французы овладеют Тауэром». Что касается «нелепого требования Испании о предоставлении полной гарантии уступки Гибралтара», то Стормонт считал, что с таким же основанием он мог бы «требовать предварительно уступки Мадрида». Как писал Симолин, «единственным арбитром» в этом серьезном столкновении интересов могло стать лишь оружие»79.

Итак, общая обстановка в 1781 г. мало благоприятствовала успеху предложений о мирном посредничестве. «В политике, как и в других вещах, - заметил по этому поводу Фридрих II, - всему свое время... Никто не ест вишни в феврале, пока они не созреют в июне»80. Конечно, в распоряжении посредников, и в частности России, были некоторые средства для того, чтобы сделать британский кабинет более уступчивым. Наиболее  решительные из русских дипломатов, и в первую очередь Д. А. Голицын, еще в начале 1781 г. предлагали оказать на Англию прямое военное давление.

«Пусть государыня императрица пошлет 20 своих кораблей, - писал русский посланник в Гааге Н. И. Панину 29 января (9 февраля) 1781 г. - Пусть Республика добавит 30 своих, а Швеция и Дания - еще 20. Пусть эта соединенная эскадра расположится вдоль побережья Голландии таким образом, чтобы голландские порты оставались у нее в тылу, и тем самым ей не придется ни рисковать, ни опасаться чего-либо. Пусть, помимо этого, полностью закроют Балтийское море для англичан, и можно смело держать пари, что, лишив их таким образом всякого рода припасов и снаряжения, можно будет образумить их. Чтобы окончательно склонить их к этому, можно было бы пригрозить выступить против них всеми этими силами.

Если эти соображения могут быть осуществлены, то, на мой взгляд, посредничество обязательно будет предложено императрице. В этом случае мир будет заключен на справедливых и разумных условиях и, следовательно, выгодных и приятных для остальных государств Европы.

1. При этом можно будет обеспечить свободу мореплавания и торговли для всех европейских наций.

2. Можно было бы заставить Англию принять новый морской кодекс для нейтральных государств, как это столь мудро придумала государыня императрица.

3. Можно было бы признать независимость американцев, поскольку в этом пункте Англия уперлась, хотя никоим образом не может надеяться когда-либо их подчинить, даже если предоставить их собственным силам. К тому же следует на будущее время убрать этот камень преткновения. 4. Можно было бы последующими условиями этого мира восстановить равновесие между Англией и Францией. Я думаю, не в интересах Европы, чтобы последняя стала державой преобладающей, но в интересах каждого из нас, чтобы между этими двумя державами существовало равновесие сил»81.

Рекомендации Голицына были слишком радикальны, чтобы их могли одобрить в С.-Петербурге в полном объеме. Правда, в секретном докладе Панина, Остермана и братьев Бакуниных Екатерине II в апреле 1781 г. для «преклонения» лондонского двора «к вящей умеренности» рекомендовалось «выведение за Зунд на определенный срок эскадр российской, датской и шведской и крейсирование их там в такой между собой близости, чтоб они представляли сильное и готовое морское ополчение». Одновременно, однако, члены иностранной коллегии подчеркивали, что «непременным правилом» является сохранение «во всей строгости» нейтралитета в отношении всех воюющих держав, «ибо под сенью оного будет из года в год заводиться и возрастать собственная россиян навигация»82.

Рассматриваемый нами секретный доклад был одним из последних важных документов, подготовленных Коллегией иностранных дел под руководством Н. И. Панина. В мае 1781 г. Панин был отправлен в отпуск, а затем и окончательно отстранен от руководства иностранными делами. Потемкин связывал отставку Панина с действиями Гарриса и, в частности, с беседой британского посланника с Екатериной II в марте 1781 г.83 Хотя Потемкин, по всей видимости, несколько преувеличил «заслуги» своего английского друга, объективно уход Панина оказался для британской дипломатии очень кстати. «Прусский, французский и голландский министры, - писал Гаррис, - считают себя оставшимися без главы»84.

Переписка о мирном посредничестве велась одновременно с переговорами о заключении союзного договора с Австрией85. В дальнейшем, по мере того как возрастало внимание царского правительства к восточным делам, союзу с Австрией и присоединению Крыма, уменьшалась его заинтересованность в мирном посредничестве в европейских и американских делах. К тому же реально все нити посредничества были сосредоточены в Вене, а затем в Париже, где русское влияние оказалось довольно ограниченным.

Вместе с тем факт выдвижения Н. И. Паниным конкретного плана мирного посредничества и последующие неоднократные выступления русского правительства в пользу заключения мира не могли не способствовать открытию прямых переговоров и окончательному мирному урегулированию.

Далее