Иоанна ХМЕЛЕВСКА
      КОЛОДЦЫ ПРЕДКОВ
      В 1876 году от Рождества Христова, шестнадцатилетняя Катарина Больницкая сбежала из дома. Точнее не из собственного дома, а из родовой усадьбы своей тетки-графини, где она получала воспитание и усваивала благородные манеры. Начихав на воспитание и манеры, она обманула стражу и поздней ночью вылезла через окно часовни и затем сквозь дыру в заборе. Возле дыры ее поджидал удалой молодец, державший под уздцы нетерпеливых коней. Посему, догадаться, зачем бежала Катарина, не сложно.
      Это было жутко романтическое мгновение: ярко светил месяц, весенний ветерок гнал по небу тучки, в молодце пылали разные чувства, от всего этого Катарина была в полном восторге. Над последствиями своего бегства она не задумалась ни на секунду, а совесть ее была чиста, поскольку о моральной стороне дела влюбленный поклонник позаботился заранее - священник уже ждал. На рассвете они поженились.
      В дом к мужу они попали не сразу. Несмотря на амуры, жених сохранил остатки здравого смысла, в нем клубились туманные сомнения по поводу впечатления, которое произведет новый дом на супругу, свежевырванную из графского дворца. Поэтому они таскались по окрестным корчмам и гостиницам, отодвигая решительный момент как можно дальше. Ему удалось протянуть всего неделю. И вот наступило решающее мгновение...
      Дурные предчувствия оказались ненапрасными. Для Катарины вид собственности мужа был как гром среди ясного неба. У родителей она жила в достатке, во дворце тетки-графини - шикарно, а здесь - увидела нечто страшное. На краю деревни стояла обыкновенная изба, хоть и большая, четырехкомнатная, с садом, но куда ей было до родительской усадьбы! Скорее, она напоминала коровник. Вся прислуга состояла из одной девки-коровницы и одного батрака.
      В мгновение ока Катарина почувствовала себя надутой, обманутой и обведенной вокруг пальца. Темперамент она имела огненный, и, как перед этим большая любовь, так теперь дикая ярость толкнула ее на очередное тайное бегство. Ранним утром она наняла еврейскую повозку и отправилась в родительский дом.
      Последствия этого решения оказались губительны, а нанятая повозка подвела ее окончательно, поскольку прибыла как раз в момент возвращения матери от сестры-графини. Пани София Больницкая, получив известие о бегстве дочери с каким-то оборванцем, пережила приступ бешенства. Она растила единственную дочь для великого будущего, связывала с ней большие надежды, собрала для нее достойное приданное, после чего отправила ее ко двору своей сестры, которой удалось сделать карьеру, выйдя замуж за настоящего графа. При этом дворе красивая и бойкая Катарина имела достаточно шансов повращаться в высшем обществе, закончить образование и выбрать соответствующего кандидата в мужья. Пани София разорилась на платья и, хотя это и противоречило ее характеру, заискивала с сестрой, ожидая свершения больших надежд. А что сделала Катарина? Она испортила все. Вызвала чудовищный скандал. Бесповоротно разрушила свое светлое будущее и, как будто этого мало, бросила пятно на всю семью, связавшись с каким-то нищим, может и шляхтичем, но полностью окрестьянившимся.
      Получив известие о позорном поступке дочери, пани София сразу же отправилась к сестре и устроила ей жуткую сцену за развращение неопытной девочки. У сестры-графини характер был тоже не сахар, поэтому она ответила тем же, обвинив пани Софию в пренебрежении воспитанием, которое привело к растлению глупой девчонки и такому громкому скандалу. Молодая потаскуха привела в семью какого-то оборванца, всех, во главе с графиней, опозорила, и теперь пани графиня навеки отрекается от племянницы и сестры!
      - Ноги моей больше не будет в этом вонючем доме! - крикнула в ответ пани София, близкая к апоплексическому удару. - Видала я твое графство, слепая сука! Свиней тебе пасти, а не воспитывать невинную девочку!
      - Невинная девочка! Ха-ха-ха! - ехидно ответила сестра и на этом контакты между родственницами прервались.
      Домой пани София вернулась разъяренной, как бык. Ярость была в самом разгаре. Может, со временем ее дикие чувства и поутихли бы, но добравшись до своей усадьбы, пани София столкнулась с причиной всех неприятностей. При виде высаживающейся из обшарпанной повозки Катарины, не заплаканной, не покорившейся, а наоборот - злой и надменной, ее бешеная ярость приобрела твердость гранита. С пани Софией что-то случилось. Столкновение больших надежд с жестокой действительностью превзошло ее силы. Она не восприняла падения дочери в ноги, а с мужем, пытавшимся вступиться за дочь, перестала разговаривать вовсе. Правда, в куске хлеба и ночлеге она не отказала, но на следующий день велела запрячь лучшую карету четверкой коней и отвезла дочь законному супругу.
      - С ним сбежала, с ним и живи! - сказала она холодно и упрямо.
      По случаю она осмотрела собственность зятя, после чего настолько, насколько еще может затвердеть гранит, затвердело ее упрямство. Она оставила злую и несчастную Катарину среди гуляющей по двору птицы, и на своей шикарной карете вернулась домой, твердо решив лишить дочку наследства.
      Катарина подчинилась судьбе, но сделала это довольно оригинально. К родственникам она больше не вернулась. Раз и навсегда, в знак траура по утраченной красивой жизни, она надела черное платье и до конца своих дней не меняла ни его цвета, ни покроя. Все другие наряды она делала абсолютно такими же. С черным, ниспадающим до земли платьем, подол которого сметал кучки помета во дворе, она носила белые кружевные воротнички, такие же манжеты и белые перчатки. В этом костюме она занималась исключительно садом, не прикасаясь к домашнему хозяйству. Сад цвел, все остальное шло, как бог положит. Муж боготворил ее все с тем же неизменным пылом, чему нельзя удивляться, поскольку была она действительно красива. Хрупкая, щуплая, черноволосая и черноокая, живая, быстрая и привлекательная. Детей у нее было девять - семь сыновей и две дочери. Она относилась к ним так же, как к цыплятам, поросятам и горшкам, предоставив их собственной судьбе.
      В семье, которая порвала с ней все связи, произошли следующие события: тетка-графиня умерла, не оставив потомков, пережив своего мужа на целых два года. Последствия этого были достаточно неожиданны, поскольку графиня, стершая из памяти имя сестры, забыла изменить завещание, и пани София Больницкая унаследовала ни много ни мало - четверть графского состояния. Потом этот мир покинул одинокий родственник, который после смерти оказался настолько богатым, насколько был скуп при жизни. Своим завещанием он внес некоторый переполох, так как все свое добро отписал дочери пани Софии - Катарине, либо ее потомкам. Пани София все еще упрямилась, уцепилась за это "либо ее потомкам" и не допустила передачи наследства Катарине, решив вопрос с потомками утрясти самостоятельно. Это немного противоречило правилам, закону и воле завещателя, но не существовало такого нотариуса, который бы осмелился противоречить пани Софии. Потом умер отец Катарины, оставив свое состояние жене. Затем один из двух братьев Катарины погиб на дуэли, а второй куда-то исчез, не подавая вестей. Наконец, и пани София почувствовала подкрадывающуюся старость.
      Она все еще упрямилась, но совесть ее начала просыпаться. К совести подключились исповедник и нотариус. Нотариус не мог пережить невыполненных обязательств по завещанию родственника. Это задевало честь законника и обыкновенную человеческую порядочность. Хотя с возрастом пани София почти не подобрела, и расходиться с ней мнением все еще было опасно, нотариус все же осмелился кое о чем напомнить. В будущем он собирался передать канцелярию сыну, и хотел, чтобы дела были переданы в таком же порядке, как и бумаги. Старую проблему необходимо было решить.
      Вообще-то, пани София и сама не очень знала, что ей делать с неожиданно возросшим состоянием, размер которого усиливал ее горечь. Она могла представить, как бы выглядела жизнь ее сказочно богатой и когда-то любимой дочери, если бы та не сглупила и не вышла замуж за кого попало. Зять, правда, оказался человеком порядочным, но непредприимчивым. Позаботиться о детях он смог, а обеспечить их - нет. На кой черт нужен такой зять, который внуков пани Софии воспитывает холопами? А виновата во всем, конечно же, Катарина.
      Катарина была камнем преткновения. Часть имущества принадлежала ей по закону, другую часть пани София предназначала ей издавна. Собранное приданное лежало нетронутым. От всего этого надо было избавляться - одновременно и отдать ей все и ничего не давать. Отдать так, чтобы она могла этим пользоваться, было выше сил пани Софии. Она не простила дочери ни своих разрушенных надежд, ни ослушания, ни оскорблений, которые пришлось выслушать в графском дворце.
      Поэтому завещание пани Софии выглядело своеобразно. Старательно перечислив все передаваемое, она поручила отдать это старшей дочери Катарины или же потомкам этой дочери, но только после смерти матери. Катарина до конца жизни должна была влачить убогое существование в той крестьянской халупе, которую сама себе выбрала. Исполнителем завещания становился старый нотариус, затем его сын, которому под угрозой отцовского проклятия была завещана особая забота о доверенном имуществе и старательная опека над наследницей, не имеющей понятия о том, что ждет ее в будущем.
      Наследница тем временем переставляла на кухне горшки и гоняла малышей, приняв на себя хозяйственные и педагогические обязанности чудаковатой мамаши. Пани София украдкой добыла информацию о старшей внучке. Выяснилось, что та обладает характером, проявляет энергию, родителей уважает и слушается. Эти вести доставили ей некоторое облегчение. Она мечтала, что внучка оправдает старые надежды и, получив огромное богатство, сделает карьеру, а не она, так ее дети. Лишь бы не Катарина...
      Все держалось в глубокой тайне. О завещании пани Софии знали нотариус, она сама и двое свидетелей. Один из них на смертном одре проболтался и пустил гулять неясные слухи о припрятанном богатстве. Второй оказал на дальнейшие события решительное влияние, хотя и не проговорился. Этим вторым был Франтишек Влукневский, ведущий свой род от разорившихся дворян. Он занимался тем, что вел хозяйство в селе с простым названием - Воля.
      Франтишек Влукневский считал, что всем заправляет рука божья, но божья рука иногда требует помощи. В рамках этой помощи, он совершил два поступка. Во-первых, подружился со старым и молодым нотариусами и оказал им ценную помощь в распоряжении частью наследства, во-вторых, завел многочисленные и сложные дела в селе, где жила Катарина, в девичестве Больницкая. Делами должен был заниматься старший сын, вынужденный таким образом часто встречаться со старшей дочерью Катарины. Причем Франтишек Влукневский, человек порядочный, ни единым словом не обмолвился о каких-либо надеждах на будущее молодой дамы. Остальное должна была свершить рука божья.
      Рука божья повела себя своенравно. Она перепутала сыновей Франтишека и в нужном направлении подтолкнула не старшего, а младшего. Кроме того, как место, так и обстоятельства были выбраны довольно неожиданно. Старший сын в тайне от отца давно завел себе невесту из другого места, поэтому по делам он выпроваживал младшего. Познакомиться молодые познакомились, на дочь Катарины, унаследовавшую красоту матери, трудно было не обратить внимания, но пока из этого ничего не вышло. Каждый из них имел свои собственные планы. Младший сын Франтишека по отцовскому благословению отправился в город, а старшая дочь Катарины взбунтовалась против тирании горшков и сбежала из дома без родительского благословения. Проклятий она избежала, потому как Катарине это было абсолютно безразлично. Домашние обязанности приняла младшая дочь.
      В столичной Варшаве старшая дочь встретила знакомого парня из деревни, и тут рука божья сочла нужным вмешаться. Вдвоем они поучаствовали в революционно-патриотическом движении царских времен, счастливо избежали тюрьмы и Сибири и через некоторое время тихо поженились. Пани София Больницкая до этой минуты не дожила, она умерла от апоплексического удара, узнав о бегстве старшей внучки. Франтишек Влукневский - дожил и через год благополучно скончался, сохранив абсолютное молчание по вопросу будущего наследства.
      Катарина жила, а наследство ждало. Часть цвела и умножалась под управлением молодого нотариуса и молодого Влукневского, а часть находилась в застое, тщательно спрятанная, причем место укрытия еще при жизни выбрали пани София и старый нотариус. До сих пор никто ничего не знал: молодой нотариус держал язык за зубами, молодой Влукневский не имел понятия, что участвует в управлении будущим состоянием своей невестки, скрепленное печатями завещание лежало в железном сундуке, а Катарина жила. Умер ее муж, детей разбросало по свету, две мировые войны перетрясли народы, а Катарина все жила, занимаясь своим садом. Наконец в 1954 году от Рождества Христова умерла и она, прожив 94 года.
      От нотариуса, завещания и наследства и след простыл...
      Некто Адам Дудек, по профессии огородник, по настоянию жены собственноручно ремонтировал свой дом. Ханя Дудкова славилась скупостью и не желала тратиться на чужих дармоедов. Ей хотелось жить хорошо и красиво, но как можно дешевле. Муж, преисполненный уважения к ее экономному хозяйствованию, перечить жене не осмеливался. Дом был довоенный, хороший и солидный, его стоило подремонтировать, добавить такие удобства, как ванна и центральное отопление, тем более, что солидным людям не пристало жить как попало.
      Итак, Ханя сидела на деньгах, а ее муж гнул спину. После неслыханно долгих и многочисленных мучений он, наконец, довел ремонт до конечной фазы, что самому ему казалось настоящим чудом. С удовлетворением он приобрел печь центрального отопления и приступил к ее установке в подвале.
      Подвал был большой - в нем без труда нашлось место под котел и склад топлива. Батареи в доме уже установили, соединили все трубы, оставалось только подключить печь и проверить, как работает все вместе. Для помощи в этой операции Адам пригласил дальнего родственника, парня удалого и сильного, известного своей полезностью в различных сложных мероприятиях, природы не только личной, но и служебной. Родственник, Сташек Бельский, имел чин младшего сержанта местной милиции, ему доверялись все сложные, неординарные и запутанные дела, поскольку повсеместно считалось, что голова у Сташека варит и любое дело ему по плечу. Приглашать его на помощь становилось всеобщей привычкой.
      Три человека, полностью осознающие важность момента, спустились в подвальное помещение, где их поджидала печь.
      - Ставим здесь, - сообщил Адам Дудек и куском железной трубы стукнул по кирпичному полу под висящим на стене баком. Пол отозвался удивительно глухо.
      Ханя Дудкова насторожилась:
      - Ну-ка, подожди, - торопливо вмешалась она. - Что это бумкает?
      Занятый печью муж на ее вопрос не обратил внимания.
      - Сташек, бери с той стороны, - скомандовал он. - Поворачиваем и ставим здесь.
      Он снова ударил по полу, отбросил трубу под стену и подошел к печке. Сташек Бельский напрягся, схватил ее снизу и приподнял, но Ханя его остановила:
      - Да подождите же! Что это пол так бумкает?
      - Что? - удивился Адам. - Что там у тебя бумкает?
      - Как что? Ты не слышал? Когда ты ударил, оно как-то бумкнуло. Стукни еще.
      - Действительно, - согласился Сташек Бельский и выпрямился. - Пани Ханя права, как-то бумкнуло.
      - Удивляюсь я вам, - буркнул Адам, но послушно оторвался от печи, взял трубу и снова грохнул по полу. Пол глухо отозвался.
      - Бумкает! - крикнула Ханя.
      - Бумкает. - Согласился Сташек.
      - А чего бы ему не бумкать, если я стучу? - рассердился Адам. - Что ему, свистеть надо?
      - Ударь рядом. - Приказала Ханя.
      Для успокоения совести Адам Дудек несколько раз ударил. Звуки были разными. То звонкие, ясные, острые, то снова глухие. Разница была небольшой, но заметной.
      - По-моему, что-то там есть, - неуверенно заметил Сташек Бельский.
      Голубые глаза Хани застыли. Что бы там ни было, увидеть это она предпочитала без свидетелей, а уж тем более, без свидетелей из милиции. Но было поздно, теперь выгнать их из подвала было невозможно. Она замолчала, разозлившись на себя, на мужа и на Сташека.
      Адам Дудек с нарастающим интересом раз за разом стучал по кирпичам. Глухо отзывался только прямоугольник размером метр на три четверти. Там действительно что-то было.
      - Они что, яму оставили? - с сомнением пробормотал он. - Я про это не знаю, а ведь этот дом мой отец строил. Ни про какие ямы он не рассказывал.
      - Так ведь война была, - заметил Сташек. - Может, там что-то при оккупации сделали?
      - Может, и сделали, кто их знает... Здесь нас тогда не было. Так что, заглянем или как?
      Оба посмотрели на Ханю, так как знали, кто командует в этом доме. Ханю одолели сомнения. Заглянуть следовало обязательно, но не в таком многочисленном составе. Этот Сташек был нужен, как телеге пятое колесо...
      В голову пришла соблазнительная мысль: временно все оставить, изобразить пренебрежение, вытащить их из этого подвала, а потом, ночью, без свидетелей, запрячь мужа в работу. Уже начали появляться способы реализации этой отличной идеи, но ни один из них воплотить в жизнь не удалось. На лестнице раздался топот, и в подвал ввалился Мечо, их четырнадцатилетний сын, который как раз вернулся из школы.
      - Ну как? - крикнул он взволновано. - Работает?
      - Ничего не работает, - огрызнулась Ханя. - Убирайся отсюда!
      - Тут что-то есть, - одновременно с ней ответил Адам. - Бумкает. Наверное, яма.
      - Привет, Мечек, - сказал Сташек Бельский.
      Мечо машинально шаркнул ногами - воспитанию детей Ханя уделяла довольно много внимания, и сразу же прицепился к отцу:
      - Ух ты! Как это? Под полом? Яма? Чтоб я помер, клад!
      Дело было проиграно. Теперь, чтобы оставить в покое бумкающую яму, потребовались бы нечеловеческие усилия, обосновать это было невозможно. Мечо загорелся, уши его покраснели, в мгновение ока он притащил кирку и зубило.
      - Осторожно! - сердито предостерегла Ханя. - Не стучите так! Кирпичи на огороде не растут!
      Бережно и нежно, так как Ханя следила за работой, они сняли верхний слой кирпича. Под кирпичом оказались доски, которые вынулись легко, поскольку не были закреплены. Их положили сверху, очевидно, лишь для того, чтобы держались кирпичи. Под досками действительно появилась яма, а в ней что-то большое, старательно завернутое в брезент. Мечо излучал эмоции, его мать одеревенела, окостенела и окаменела окончательно.
      - Ничего себе! - удивленно сказал Сташек Бельский и посмотрел на Адама. - И ты ничего не знал?
      - Абсолютно, - признался Адам и почесал голову. - Я же говорил, что в войну нас здесь не было.
      - И что, с тех пор тебе ни разу не пришлось здесь постучать?..
      - А на кой черт мне стучать? Здесь ничего не делали.
      - Здесь картошка лежала, - объяснила Ханя убитым голосом. - В этом подвале всегда была картошка, тут ей самое место. Кому придет в голову стучать под картошкой?
      - Действительно. Сходится...
      Они все стояли над ямой и всматривались в брезент, стараясь скрыть распирающее их любопытство и возрастающую надежду, что это действительно клад, вдруг окажется, что там какая-то ерунда - будешь выглядеть дураком...
      Мечо не выдержал первый:
      - Ну! - нетерпеливо заявил он. - Давайте посмотрим!
      Адам глянул на жену, поколебался и нагнулся к брезенту. Но Сташека осенило:
      - Подожди! - энергично остановил он его. - Там могли спрятать оружие, боеприпасы или еще что. Может, лучше мне...
      Мечо восторженно кивнул, он уже и сам не знал, что предпочесть, клад или настоящие гранаты. А еще лучше, противотанковые мины - чудесная вещь! Ханя немного оттаяла. Она подумала, что предположение Сташека обосновано, следовательно, вреда не будет. Она кивнула головой и отодвинула Адама:
      - Он прав. Оставь. Пусть сам посмотрит, если разбирается.
      Сташек присел над ямой и осторожно начал поднимать брезент. Под брезентом оказалась тщательно склеенная клеенка. Спотыкаясь о кирпичи, Мечо сбегал в дом и вернулся с ножницами. Сташек разрезал клеенку, под ней оказался железный сундук. Весь сундук был чем-то обмазан. Первым об это испачкался Сташек. Он понюхал вещество и вытер руку о штаны:
      - Солидол, что ли? Весь сундук обмазан...
      - Защитили от влаги, - пробормотал Адам. - Может, действительно боеприпасы...
      - А открыть можно? - жадно спросил Мечо, пытаясь протиснуть голову к яме.
      - Не может быть и речи. Тут висячий замок и простые. Придется доставать.
      - Так доставайте! Быстрей же!..
      После множества сложных манипуляций скользкий от смазки ящик, лишенный ручек, был наконец извлечен из ямы, занесен в дом и установлен в комнате на столе. Выглядел он на удивление хорошо. Железо было в отличном состоянии и после удаления смазки смотрелось как новое, по краям крышки был выбит причудливый орнамент, спереди висел замок, а по бокам виднелись замочные скважины, прикрытые крышками. Закрыт сундук был основательно.
      - Ну, да! - ехидно заметила Ханя, которая при виде сундука сразу засомневалась в боеприпасах и опять превратилась в замерзшее дерево. - А где ключи?
      - Ключи у того, кто прятал, - ответил Адам. - Придется открывать, разбивать жалко...
      Сташек предложил привести милицейского слесаря. Ханя холодно, но вежливо, что далось ей с превеликим трудом, запротестовала. Мечо исчез в глубине дома и вернулся с громадной связкой разных ключей:
      - Попробуем, - предложил он с энтузиазмом.
      Ханя, хоть и очень этого хотела, душить своего сына не стала. Она покорилась давлению высших сил, которые открыли клад в ее доме в присутствии настоящего милиционера. Ей пришлось подавить вырывающийся протест и согласиться. Она мрачно наблюдала за попытками открыть сезам, всем сердцем желая неудачи.
      Печь центрального отопления была забыта. Мечо понатаскал отовсюду кучу разных железок, его двенадцатилетняя сестра Магда вместо матери готовила ужин на кухне, Адам и Сташек сопели над замками, а Ханя парила над ними, как гриф над свежим трупом, ни на минуту не отрывая от сундука взгляда.
      Поздним вечером усилия завершились успехом. Висячий замок сняли, один из врезных открыли, другой сломали. Дьявольски раздраженная Ханя медленно и с искренним нежеланием подняла тяжелую железную крышку.
      Разочарование было настолько большим, что чуть не материализовалось. Из-под крышки ничего не заблестело, не засветилось, не засияло, не брякнуло прекрасным золотым звоном. Содержимое сундука составляли исключительно бумаги, толстые, сложенные вчетверо и скрученные в трубку, перевязанные шнурочками и опечатанные, старые и новые, некоторые совсем пожелтевшие. И больше ничего, одни бумаги!
      - Ээээээ... - сказал Мечо тоном, который говорил за себя сам.
      Ханя размягчилась до такой степени, что чуть не упала. Она заглянула на дно, под бумаги, удостоверилась, что там ничего нет, и на мгновение неподвижно застыла, опершись руками о стол.
      - Слава богу, не боеприпасы! - утешил всех Адам. - А то нам бы забот было...
      - С бумагами забот иногда побольше, - пробормотал Сташек и достал из ящика первый попавшийся документ. - Иногда даже... Что такое? Ничего не пойму!
      Адам заглянул ему через плечо. Ханя пошевелилась и вяло потянулась за другой бумажкой. Почерк на ней выглядел странно, вычурные с завитушками буквы сильно затрудняли расшифровку текста.
      - Я, нигне по оу пии, - бубнил Сташек. - А, понятно. Я, ниже подписавшийся. Господи, что за каракули. Антоний Пре гооо... А, нет. Грегорчук. Настоящим свиу... д... вую, свидетельствую, о, черт побери!
      Он вздохнул от напряжения и опустил руку с документом, неодобрительно глядя на сундук. Ханя на своем документе прочитала только дату, но этого оказалось достаточно. 1887 год. Она внимательно присмотрелась к содержимому железного ящика. Бумаги были по-настоящему старые, некоторые даже очень. В голове Хани вдруг расцвела новая мысль, от которой ее лицо, обычно фарфорово бледное, вдруг порозовело.
      - Старые бумаги, - безразличным тоном вынесла она приговор. - Наверное, их спрятали от немцев, все это давно никому не нужно. Надо выбросить или сжечь, пригодится только ящик.
      Сташек Бельский покачал головой и взял бумагу, сложенную вчетверо.
      - Выбрасывать нельзя, - запротестовал он, изучая бумагу. - Жечь тоже. И речи быть не может. Это правительственные документы, здесь можно прочитать... Сейчас... мельница с участком... как и ставки на реке... в собственность Иеремии Борковскому... триста рублей серебром, наличными... Что ж так дешево? Хотя нет, он еще чего-то добавил...
      Адам с Ханей смотрели на него, Адам неуверенно, Ханя неприязненно. Мечо потерял интерес к ящику, пожал плечами и отправился на кухню. Сташек поднял голову:
      - Кажется, это - акт купли-продажи мельницы, - сказал он, задумавшись. - Тысяча девятьсот третьего года. Правда, написано - Ковельский уезд, теперь это в Советском Союзе. Копия изготовлена по желанию ясновельможного пана Иеремии Борковского...
      - Все равно, теперь эта мельница никому не нужна, - нетерпеливо прервала Ханя. - Кому это нужно? Все старое и ни к чему...
      - Может и так... Но это - история.
      В комнату заглянула Магда, которую Мечо уже успел проинформировать о содержимом находки.
      - Это надо отдать в музей, - сообщила она с видом первооткрывателя. - Нам в школе рассказывали. Один мужчина говорил, что все старое надо сдавать в музей. Люди выбрасывают, а в музее мало вещей. Музей есть в Ливе.
      Ханя опять окаменела, а Сташек расцвел и бросил обременительное чтение. Мысль ему показалась прекрасной - она освобождала его от обязанности принять решение, с чем он имеет дело - с правительственными документами, которые милиция должна сохранить, или с личными бумагами, которые милиции не касаются. Он обрадовался, что этот вопрос решит музей и с воодушевлением похвалил предложение.
      Адам тоже одобрительно кивал. Старые бумаги его вообще не интересовали, а дар музею мог сыграть некоторую роль в его жизненных планах. Конечно. Очень правильно. Он лично отнесет эти бумажки в музей...
      Голубые глаза Хани излучали полярный холод. Теперь, для разнообразия, ей хотелось задушить дочку. С ее свежевыношенными планами музей решительно не стыковался, она не собиралась соглашаться с этим предложением, но решила отложить протесты на потом. Решительным жестом она закрыла сундук и напомнила всем, что время позднее, а ужин готов...
      Местом, где Ханя проворачивала свои дела, не привлекая постороннего внимания, была теплица ее мужа. Конечно, ей приходилось выбирать время, когда муж занимался другими делами, но это не доставляло особых хлопот. На следующий день после обнаружения сундука она кое с кем встретилась в теплице.
      Каким образом весть о находке в доме неких древностей за одну ночь разнеслась по окрестностям, неизвестно, достаточно того, что она разошлась, и этот кое-кто был уже проинформирован. Кое-кто приехал, кажется, из Америки, жил в Венгрове и имел довольно оригинальное имя - Джон Капуста. С Ханей он уже давно завязал торговые отношения и теперь заглянул якобы для покупки помидоров.
      - Ну как, пани Ханечка? - спросил он с милой улыбкой. - Есть что-нибудь интересное?
      Ханя Дудкова не любила пустой болтовни. Она посмотрела вокруг, будто проверяя погоду, удостоверилась, что за ними никто не смотрит, спокойно подошла к полке с семенами и из-под коробок и кульков вытянула картонную папку. Из папки она вынула пожелтевший документ, который без слов вручила Джону Капусте.
      Также молча Джон Капуста взял документ и принялся внимательно его изучать. Милая улыбка исчезла, теперь его лицо стало непроницаемым. Ханя холодно разглядывала его широкую гладкую физиономию, здоровую кожу, немного сплющенный нос и хорошо ухоженные брови. Она опустила взгляд и осмотрела всю его кругловатую, среднего роста фигуру, с легкой завистью оценила стоимость куцего весеннего плащика и замшевых туфлей и, наконец, остановила взгляд на массивном золотом перстне. Она задержалась на перстне до тех пор, пока Джон Капуста не закончил чтение.
      - Их много, - сказала она сухо, - есть и старше.
      - Я должен посмотреть, - ответил Джон Капуста задумавшись. - Может, они на что и сгодятся, хотя вы же знаете, что меня интересуют совсем другие вещи. Но посмотреть всегда можно.
      Ханя заколебалась. Метод торговли у нее был установлен раз и навсегда - никогда не показывать всего товара, сначала надо продать тот, что похуже. Однако этот товар был необычен и она не умела с ним обращаться, после коротких раздумий она пригласила контрагента в дом. Джон Капуста вспомнил про помидоры:
      - Немного петрушечки, чуть-чуть редисочки и укропчика - сказал он уверенно. - Вы же знаете, пани Ханечка, что я к вам прихожу исключительно за витаминами, ни за чем больше.
      Ханя выдавила из себя улыбку, которая совсем не подходила к ее холодному белому лицу. Она припомнила, сколько денег уже заплатил ей этот заграничный болван, не только за витамины, но и за другие вещи, разную старую рухлядь, вытянутую с чердака и купленную за символическую цену у разных людей. Он ищет старье - милости просим, в сундуке лежит старье...
      Искатель старья сидел в кухне за столом, а Ханя приносила ему по одному документу. Прежде чем вручить следующий, она не разу не забыла забрать предыдущий и ни разу не оставила дверь открытой. Сначала она дала те документы, которые казались новее, причем, часть из них была из большого конверта, лежащего где-то в середине ящика. Она по одному вынимала их из конверта, после чего педантично прятала обратно. Потом она приносила все более старые, оценивая возраст по состоянию бумаги и завитушкам письма, все по очереди, за исключением одной. Может, там было и больше одной бумаги, это было неизвестно, потому что оставшиеся документы были в конверте, заклеенном и опечатанном тремя печатями. На всякий случай, ей хотелось оставить эти печати нетронутыми, потому что никогда неизвестно, что будет дальше. Она хотела обдумать этот вопрос после заключения сделки.
      Каждую бумажку гость внимательно изучал и делал при этом какие-то записи в блокноте, а Ханя во время чтения очень старательно и медленно упаковывала помидоры и зелень. Краем глаза она приглядывалась к гостю и думала, что он притворяется, поскольку эти каракули прочитать невозможно.
      Наконец Джон Капуста дочитал до конца, поднял голову и посмотрел в окно.
      - За все вместе, могу вам дать двести злотых, - недовольно, с легким пренебрежением сказал он.
      Ханя чуть не взорвалась:
      - Что?.. Если бы вы сказали две тысячи, мы бы смогли начать разговор. Шутите?
      - Какие тут шутки? Здесь нет ничего стоящего, старые то они старые, но я бумагами не занимаюсь. Все это никому не нужно. Двести злотых... Ну, триста!
      Ханя забрала у него последнюю прочитанную бумажку, отнесла ее в комнату, спрятала в ящик и вернулась на кухню:
      - Пять тысяч, - сказала она холодно.
      - Это не ко мне, - также холодно ответил Джон Капуста. - Я могу поговорить про триста злотых. Вам и столько никто не даст.
      Ханя не снизошла до ответа. Она подозревала, что покупатель прав, тем не менее, продавать все за триста злотых не собиралась. Она молча упаковывала дары теплицы.
      - Там больше ничего нет? - спросил Джон Капуста, все еще рассеяно глядя в окно.
      Подумав, Ханя призналась, что кое-что есть. Еще один конверт, но в руки она его не даст, потому что печати легко сломать. Если он купит - даст, а на нет - и суда нет.
      - Кто сказал нет? Я, может, и купил бы, но вы придумываете такие цены, что мороз по коже. Я посмотрю еще раз, медленно и спокойно...
      После полудня Джон Капуста поднял цену до пятисот злотых, а Ханя опустила до четырех тысяч. Операция выноса документов повторилась трижды. Джон Капуста изучал предмет торга необычайно скрупулезно, он внимательно прочитывал бумажку за бумажкой и все время делал какие-то пометки. При этом он, как репей, прицепился к пяти сотням, и только постоянно напоминал, что без осмотра документа с печатями о заключении сделки не может быть и речи.
      Окончательно решил дело Адам Дудек. Вечером, когда они остались одни, он представил жене свой план:
      - Знаешь этот участок рядом с нами? Народный Совет имеет первоочередное право выкупа, - таинственно произнес он, снимая ботинки. - Старик Марцинковский хочет его продать, а нам он нужен позарез! Мне придется дать такую взятку, что не дай бог. Так я осторожно узнал - если у нас будут какие-то заслуги, отказать будет неудобно, и нам разрешат его купить. А заслуга как с неба свалилась!
      - Какая заслуга? - засомневалась Ханя, так как Адам замолчал, уверенный, что все уже сказал.
      - Как это какая? Дар музею. Это надо проделать с шумом, с разговорами, с освидетельствованиями, с чем только можно.
      - Что касается шума - можешь не беспокоиться, наши дети уже раструбили по всему городу, что мы нашли бог знает какие сокровища и отдаем их в музей.
      - Раструбили? - обрадовался Адам. - Золотые дети, да пошлет им бог здоровья! Завтра же туда выберусь. Сундук тоже отдадим, чтобы не думали, будто мы скупимся.
      Ханя аж зашипела. Сама по себе мысль мужа была неглупой. Возможность покупки участка возле их огорода стоила, конечно, больше, чем идиотские пятьсот злотых. Но сундук?.. Такой хороший железный сундук!...
      В конце концов остановились на том, что вопрос ящика решится в музее. Если они не проявят интереса, Адам принесет его обратно, а если они бросятся на него, выпустив когти, как ни жаль, придется оставить. За прибыль с участка Ханя купит себе тысячу железных ящиков, а пока и говорить не о чем.
      К обработке необходимого Адаму общественного мнения приложили руку не только дети, но и Сташек Бельский, которому было приятно думать, что он присутствовал при находке чего-то необычайно ценного. В течение часа бумаги из сундука постарели на несколько веков. В Народном Совете уже заранее знали, что Адам Дудек совершает незабвенный поступок, за который его придется морально вознаградить...
      В помещении реставратора музея в Ливе сидел официальный заместитель директора, искусствовед Михал Ольшевский. Учебу он закончил год назад, и это была его первая должность. Ему было 25 лет, впереди была жизнь и большие надежды на будущее.
      Сидел он в комнате реставратора, поскольку в кабинете директора сидел реставратор, de facto исполняющий административные обязанности. С той минуты, когда директор ушел в двухлетний декретный отпуск, в музее произошло небольшое смещение функций. Реставратор, как многоопытный музейный работник, автоматически принял руководящие функции, а Михал занялся упорядочиванием и реставрацией всего, кроме живописи. Восстановлением живописи занимался настоящий реставратор, проявляющий необычайные таланты в этом направлении.
      Михал сидел за столом, смотрел на облака в весеннем небе и представлял себе необыкновенные вещи. Мысленно перед ним являлись многочисленные произведения искусства красоты абсолютно уникальной. Всю свою жизнь он мечтал о работе среди забытых шедевров, о потрясающих открытиях, о поиске и оценке древностей, которые еще не явились миру, о находке исторических памятников и разностороннем их представлении. Он мечтал о тесноте музейных залов, лоснящихся богатством эпох. Много лет он страдал от страшных мук, встречаясь с невниманием и пренебрежением к шедеврам, разбросанным по подвалам, сараям и чердакам не только жилых домов, но и музеев. В нем кипела кровь, замирало сердце, он стискивал зубы и всей душой желал изменить мир. Найти все, будь то великое произведение искусства или какая-то мелочь, подновить, почистить, ухаживать и показывать. Показывать кому ни попадя - детям и взрослым, иностранцам и соотечественникам, интеллектуалам и безграмотным - всем, без различия пола, возраста и положения. Информировать, рассказывать, будить любовь и уважение к истории искусства. Обысторичить, окультурить, охудожествить общество! Когтями выдирать памятники старины отовсюду, где они пропадают. Выкупить, выпросить и даже украсть! Создать музей, которому Лувр и в подметки не годится!
      Другими словами, он был абсолютным неизлечимым маньяком, идеалистом и энтузиастом своего дела.
      Музей, в котором он работал, поразительно отличался от идеала. Он содержал всего три достойных экспоната. Причем, в основном это было оружие - самострелы от семнадцатого века и старше. Остальные предметы, по мнению Михала, были слишком молодыми и малохудожественными. Самыми древними в коллекции были алебарды, к которым он испытывал наибольшие симпатии. Давая выход чувствам, он в большой тайне и без свидетелей чистил их, полировал и даже точил, и всегда держал под рукой по крайней мере две из них.
      В небе за окном показалась большая стая ворон и одновременно заурчал мотор приближающейся машины. Автомобиль являлся предметом противно современным, своим урчанием он спугнул с облаков волшебный образ шедевров. Наполнившись обидой на действительность и в то же время какой-то отчаянной жаждой деятельности, не выходя из состояния задумчивости, Михал поднялся с кресла и рассеянно снял со стены алебарду.
      Ручка была довольно тяжелой и неудобной. Михал крепко взялся за нее посередине, мысленно представив, что должен вести борьбу за произведения искусства. Зажегшись этой неясной мыслью о борьбе, он непроизвольно замахнулся алебардой. Замах показался ему несоответствующим оружию, пришлось замахнуться еще раз. Тоже плохо. Внезапно заинтересовавшись фехтованием, он сделал несколько других движений и уже через минуту рубил и рассекал воздух с таким воодушевлением, как будто его противник на протяжении пятисот лет скрывал во влажном подвале беззащитные перед водой шедевры.
      Понятно, что именно в этот момент и появился Адам Дудек, который привез машиной свой сундук. Музей был открыт, но пуст, он не знал, куда пойти и поэтому постучал в ближайшую дверь слева. Не ожидая приглашения, поскольку сундук весил порядочно, он нажал на ручку и открыл створку двери.
      Что-то со страшным свистом разрезало воздух перед самым его носом. Он метнулся назад, ударился локтем о косяк, тяжесть вывалилась из рук и грохнула о пол. Свистящее нечто мигнуло, блеснуло молнией и с огромной силой вонзилось прямо в рассыпанное у ног содержимое сундука.
      Неизвестно, кто из них испугался больше - смертельно удивленный Адам или же Михал, которому вдруг стало очень жарко от мысли, что он чуть не разрубил человека. В последний момент он успел изменить направление смертоносного удара! От пережитого его охватила слабость. Он неподвижно стоял, опершись об алебарду, вспомнив, что как раз недавно ее наточил...
      Сундук упал боком, на лету крышка с распахнулась, бумаги разлетелись, алебарда попала как раз в середину большого конверта, сломав три красные печати. Адам увидел это и одеревенел окончательно. Оба надолго замерли, уставившись в поломанные печати и не смея взглянуть друг на друга.
      Адам пришел в себя первым, потому что вспомнил о Хане. Он почувствовал, что должен что-то сделать и отворил двери пошире.
      - Можно? - спросил он очень осторожно.
      Михал тоже вышел из оцепенения. Он схватил алебарду и как можно быстрее повесил ее на стену.
      - Пожалуйста, пожалуйста, - пригласил он. - Сейчас я вам помогу... Вы по какому-то делу?
      Адам перешагнул через сундук, присел и запихал рассыпанные бумаги обратно. Общими усилиями они водрузили железный ящик на стол. Михал невольно залюбовался красивым, в стиле барокко орнаментом на крышке. Немного злясь на себя, немного на гостя, он изо всех сил старался выглядеть достойно, серьезно и элегантно, плохо слушая объяснения. Содержание рассказа Адама начало до него доходить где-то посередине, он откинул крышку, заглянул в сундук, посмотрел на бумаги и полностью пропустил продолжение.
      Скоро Адам понял, что молодой человек его вовсе не слушает. Он уныло замолчал и смотрел, как этот помешанный директор вытягивает документы из ящика, без видимого труда читает сложные завитушки, алчно тянется за следующими, как постепенно загораются его щеки и краснеют уши, а глаза начинают искриться подозрительным блеском. Он сильно испугался и уже начал думать, не лучше ли махнуть на все рукой и поскорее сбежать.
      Михал, не веря собственным глазам, просматривал документы. Постепенно на него накатывала волна умиления, такая мощная, что ей необходимо было дать выход. Он оторвался от захватывающего чтения, чтобы что-то сделать, громко крикнуть, кувыркнуться, броситься вприсядку, но не сделал ничего, потому как взгляд его упал на испуганного Адама, и он осознал, что здесь находится свидетель. Адам показался ему ангелом, он немедленно простил ему поимку во время дурачества с алебардой и для его развлечения готов был выкатить даже пушечный ствол.
      - Господи, откуда это у вас?! - выкрикнул он с радостным удивлением. - Это же сокровище, настоящее сокровище!
      - Я же вам говорю откуда, а вы совсем не слушаете, - ответил слегка обидевшийся Адам.
      - Ну почему, я вас слушаю, ей-богу! Повторите еще раз!
      Адам терпеливо повторил весь рассказ о находке сундука. С сумасшедшими он предпочитал не ссориться. На этот раз Михал слушал с пристальным вниманием.
      - Откуда это там взялось? - спросил он удивленно. - И каким чудом, несмотря на войну, сохранилось?
      - Там жил один нотариус, - объяснил Адам. - Еще довоенный. Перед самой войной он начал строить себе дом, и, пока суть да дело, отец сдал ему наш. Ну, он там и жил. Только жена у него была еврейка - как немцы пришли, всех до последнего человека и схапали. То есть, не всех, хлеборезка осталась, из-за этой хлеборезки дом и уцелел.
      - Как это? Из-за какого хлеборезки?
      - Да из-за кухарки. Была у них одна кухарка, она с самого начала крутила с немцами. Фрицы оставили ей этот дом, всю войну она в нем жила, гулянки им устраивала. Они к ней в гости ходили, еще и приплачивали. Девка она была налитая, как репа, ничего не скажу, я ее с детства знал, только вредная. Это она донесла на жену нотариуса. Но из-за нее, когда нотариуса взяли, дом не спалили и не разграбили, он остался в полном порядке и простоял всю войну. А кухарка куда-то подевалась и никто ее не жалел.
      - Может, вы знаете, как звали нотариуса?
      - Знаю. Вспомнил. Лагевка. Болеслав.
      - Вы думаете, что это он спрятал?
      - А кто еще? Тогда там больше никто не жил, мы угол у родственников снимали, потому что нотариус хорошо платил. Отец дом поставил, а денег у него не осталось. А нотариус, видать, чувствовал, что будет, и бумаги в подвал спрятал, чтобы хоть их спасти.
      - Когда вы это нашли?
      - Позавчера. То есть одиннадцатого.
      - Лагевка Болеслав... - повторил Михал и вновь почувствовал волнение. Он заглянул в сундук. Лагевка Болеслав, вероятно, внук или правнук того Лагевки, который сто лет назад составлял эти документы и подписи которого здесь стоят. Позавчера, одиннадцатого... Значит, сегодня тринадцатое. Тринадцать, какое прекрасное число...
      Адам Дудек как раз подумал, что черт бы побрал это тринадцатое число, всегда это пропащий день. Вот пожалуйста - попал на психа, который опять ничего не слушает, а Адам как раз упомянул про справку. Он немного запутался, потому как ему было необходимо что-нибудь посильнее, чем справка, какая-нибудь благодарность или еще что...
      До Михала вдруг дошло, что пришелец что-то лопочет, о чем-то просит. Для него он готов был на все. Адам, вспотев от волнения, бормотал что-то про Народный Совет, участок и право выкупа. Михал ничего не понимал, но угодить хотел от всего сердца. Справка о дарении? Конечно, само собой разумеется, официальная благодарность...
      Он опять перестал обращать внимание на гостя, потому что взгляд его упал на конверт со сломанными печатями. На нем было несколько надписей, нечто вроде содержания, и первая из них гласила: "Завещание Ясновельможной Пани Софии из Хмелевских Больницкой, писанное нотариусом Бартоломеем Лагевкой в день 11 апреля 1901 года от Рождества Христова, в двадцать пятую годовщину бегства из дома Ясновельможной Пани Катарины Больницкой".
      Михал не был суеверным, но такое совпадение дат вызвало сердцебиение. Он почувствовал, что окончательно теряет равновесие. Замечательный парень принес эти чудесные вещи, но от замечательного парня надо наконец избавиться, чтобы прочитать все спокойно. Он заметил там нечто неправдоподобное и заболеет, если не займется этим немедленно!
      Адам уже безнадежно отчаялся, когда музейный псих вдруг взорвался дикой энергией. Он сорвался с места, выволок Адама из здания, вернулся за какими-то печатями в кабинет директора, второй раз вернулся за бумагой, третий раз - чтобы закрыть двери. Он тащил его за собой и кричал что-то про Отдел Записи Актов Гражданского Состояния. Испуганный Адам упирался изо всех сил, пока из хаотичных объяснений не понял, что машинистка в ЗАГСе печатает лучше всех в воеводстве. Тогда он перестал упираться и предложил не топать четыре километра пешком, а доехать до Венгрова на его фургоне. Они вернулись на шоссе и галопом поскакали к фургону.
      Часом позже дело было полностью улажено. Счастливый Адам отправился домой с бумагами, тон которых пылал таким энтузиазмом, что мог заменить по крайней мере Золотой Крест Героя, а Михал наконец-то остался один. Он вернулся в музей, запер дверь на ключ и принялся за чтение.
      Торжественно, с чувством райского наслаждения, он первым делом вытянул то, что потрясло его еще при первом взгляде. Документ носил титул: "Список имущества, собранного ясновельможной пани Софией Больницкой, переданного в распоряжение Бартоломею Лагевке, для последующей передачи наследникам, согласно с последней ее волей, выраженной в завещании от 11 апреля 1901 года от Рождества Христова". Начало документа было в превосходном состоянии, середина и конец подверглись полному уничтожению из-за плохого качества бумаги и были почти нечитаемы.
      Под заглавием шел длинный список. После первой же позиции у Михала запершило в горле, здесь упоминались 15 тысяч рублей золотом, он тут же представил себе, какую нумизматическую ценность представляют собой эти рубли. Во второй позиции у него сперло дух. Там черным по белому было написано, что речь идет о двух тысячах штук различных золотых и серебряных монет, давно не используемых в обращении, в том числе так называемых драхмах, пиастрах, польских грошах, дукатах, талерах и других. Дальше он читал описание драгоценностей и украшений, до тех пор, пока не пришлось встать и выпить воды. Он как раз добрался до подсвечника, триста лет назад купленного у потомка рыцаря, добывшего его в крестовом походе. На старинном украшении для головы, выполненном из трехсот жемчужин, у него потемнело в глазах, а на серебряном сервизе работы краковского ювелира, выполненного перед самой смертью королевы Ядвиги, он перестал читать. Он протер глаза, потряс головой, размазал по лицу остатки невыпитой воды и начал все заново.


К титульной странице
Вперед