- Объедение! Боюсь, что скоро от них ничего не останется.
      Затем, бросив на Жоржа задорный и чувственный взгляд, добавила:
      - Значит, ты снисходишь ко всем моим слабостям?
      Она медленно ела каштаны и все время заглядывала в пакет, как бы желая удостовериться, что там еще чтото осталось.
      - Послушай, сядь в кресло, - сказала она, - а я примощусь у твоих ног и буду сосать конфетки. Так мне будет очень уютно.
      Он улыбнулся, сел и обхватил ее коленями, как только что г-жу Вальтер.
      Обращаясь к нему, Клотильда всякий раз поднимала голову.
      - Ты знаешь, мой дорогой, - с полным ртом говорила она, - я видела тебя во сне: мне снилось, будто мы с тобой едем куда-то далеко на верблюде. У него два горба, и мы оба сидим верхом на горбах: ты на одном, я на другом, и проезжаем через пустыню... Мы взяли с собой сандвичей в бумаге и бутылку вина, и вот мы закусываем на горбах. Но мне скучно, потому что ничем Другим заняться нельзя. Мы слишком далеко друг от Друга, и мне хочется сойти.
      - Мне тоже хочется сойти, - признался он.
      Се рассказ забавлял Жоржа, и он настраивал Клотильду на шутливый лад, заставлял ее дурачиться, болтать чепуху, городить весь этот милый вздор, который приходит на ум только влюбленным. Детский лепет, который так раздражал его в устах г-жи Вальтер, казался ему очаровательным в устах г-жи де Марель.
      Клотильда тоже называла его: "Мой дорогой, мой мальчик, мой котик". И слова эти казались ему нежными и ласковыми. Когда же их незадолго перед тем произносила другая, они злили его и вызывали в нем отвращение. Слова любви всегда одинаковы, - все зависит от того, из чьих уст они исходят.
      Но, смеясь над ее забавными выходками, Дю Руа не переставал думать о семидесяти тысячах франков, которые ему предстояло выиграть. И, прикоснувшись пальцем к голове своей подружки, он неожиданно прервал ее болтовню:
      - Послушай, кошечка. Я хочу тебе дать поручение к твоему мужу. Скажи ему от моего имени, чтобы он завтра же приобрел на десять тысяч франков марокканского займа, - каждая его облигация стоит семьдесят два франка. Ручаюсь, что меньше чем через три месяца он заработает на этом деле от шестидесяти до восьмидесяти тысяч франков. Внуши ему, чтобы он никому про это не говорил. Передай ему от моего имени, что экспедиция в Танжер решена и что французское правительство обеспечит марокканский заем. Но больше никому ни полслова. Я доверяю тебе государственную тайну.
      Клотильда выслушала его внимательно.
      - Спасибо, - прошептала она, - Сегодня же вечером поговорю с мужем. Ты вполне можешь на него положиться, - он не проболтается. Он человек надежный. Ему доверять не опасно.
      С каштанами Клотильда покончила. Она скомкала пакет и бросила его в камин.
      - А теперь в постельку, - сказала она и, не вставая со скамейки, принялась расстегивать ему жилет.
      Потом вдруг наклонилась и двумя пальцами вытащила из петли длинный волос.
      - Смотри! - сказала она со смехом. - На тебе волос Мадлены. Вот уж верный супруг!
      Внезапно она нахмурилась и начала пристально разглядывать на ладони чуть заметную нить.
      - Нет, это не Мадлены, он черный, - прошептала она.
      Жорж усмехнулся:
      - Наверно, горничной.
      Но Клотильда, точно сыщик, продолжала изучать жилет: нашла другой волос, обмотанный вокруг пуговицы, потом третий. Она побледнела и слегка вздрогнула.
      - А-а! - воскликнула она. - Ты спал с женщиной, и она обмотала свои волосы вокруг твоих пуговиц!
      Жорж был поражен.
      - Да нет же. Ты с ума сошла, - а бормотал он.
      Но тут он вспомнил про г-жу Вальтер, понял все, сначала смутился, а затем начал отрицать со смехом, ибо в глубине души не был в претензии на Клотильду за то, что она подозревает его в волокитстве.
      Она продолжала искать и все находила волосы, быстро разматывала их и швыряла на ковер.
      Инстинкт опытной женщины подсказал ей, в чем тут дело, и она пришла в ярость.
      - Она тебя любит... - чуть не плача от бешенства, повторяла Клотильда. - И ей хотелось, чтобы ты унес какую-то частицу ее самой... Изменник!
      Неожиданно у нее вырвался пронзительный злорадный крик:
      - А! А! Да это старуха... Вот седой волос... А-а, так ты перешел на старух... Они тебе платят?.. Скажи, они тебе платят?.. А-а, так ты путаешься со старухами! Значит, я тебе больше не нужна?.. Ну и милуйся со старухой...
      Она вскочила и, схватив со стула корсаж, быстро начала одеваться.
      Жорж пытался удержать ее.
      - Да нет же, Кло... - сконфуженно бормотал он. - Не говори глупостей... Я сам не могу понять... Послушай, останься... да ну, останься же!..
      - Милуйся со своей старухой... милуйся со своей старухой... - повторяла она. - Закажи себе кольцо из ее волос... из ее седых волос... У тебя их достаточно...
      Она быстро, проворно оделась, надела шляпу, опустила вуаль. Он было потянулся к ней, но она со всего размаху влепила ему пощечину и, не дав опомниться, отворила дверь и вылетела из комнаты.
      Как только он остался один, в нем поднялась бешеная злоба на эту старую хрычовку, мамашу Вальтер. Теперь уж он пошлет ее куда-нибудь подальше, без всяких церемоний.
      Щека у него горела, и он смочил ее водой. Затем, обдумывая план мести, вышел на улицу. Этого он ей не простит. Ни за что не простит!
      Гуляя по бульвару, он остановился перед витриной ювелирного магазина, в которой был выставлен хронометр, - Дю Руа давно хотелось купить его, но он стоил тысячу восемьсот франков.
      Вдруг у него радостно забилось сердце: "Выиграю семьдесят тысяч, тогда и куплю". И он стал мечтать о том, что он сделает на эти семьдесят тысяч франков.
      Прежде всего станет депутатом. Потом купит хронометр, потом начнет играть на бирже, потом... потом...
      Идти в редакцию ему не хотелось; решив сперва переговорить с Мадленой, а потом уже повидать Вальтера и приняться за статью, он зашагал по направлению к дому.
      Дойдя до улицы Друо, он вдруг остановился: он забыл справиться о здоровье графа де Водрека, а тот жил на Шоссе-дентен. Гуляющей походкой пошел он обратно, погруженный в сладкие мечты о многих приятных, чудесных вещах, о будущем богатстве, и в то же время у него не выходили из головы эта сволочь Ларош и эта старая мерзавка Вальтер. Что касается Клотильды, то ее гнев не внушал ему ни малейшего беспокойства: он знал, что она отходчива.
      Войдя в дом, где жил граф де Водрек, он обратился к швейцару:
      - Как здоровье господина де Водрека? Я слышал, что он хворает.
      - Граф очень плох, сударь, - ответил швейцар. - Говорят, что он и до завтра не доживет, - подагра перешла на сердце.
      Дю Руа остолбенел, он не знал, как быть. Водрек умирает! В голове у него кружился рой неясных, волнующих мыслей, в которых он не посмел бы признаться даже самому себе.
      - Благодарю вас... я еще зайду... - пробормотал он, сам не понимая, что говорит.
      Затем вскочил в экипаж и поехал домой.
      Мадлена была уже дома. Он вбежал, запыхавшись, к ней в комнату и выпалил:
      - Ты ничего не знаешь? Водрек умирает.
      Мадлена сидя читала письмо. При этих словах она вскинула на мужа глаза и три раза подряд переспросила:
      - А? Что ты сказал?.. Что ты сказал?.. Что ты сказал?..
      - Я говорю, что Водрек умирает, подагра перешла на сердце. Что ты думаешь делать? - прибавил он.
      Мадлена побледнела, щеки у нее судорожно подергивались; она встала и, закрыв лицо руками, горько заплакала. Убитая горем, некоторое время она стояла неподвижно, и только плечи вздрагивали у нее от беззвучных рыданий.
      Но вдруг она пересилила себя и вытерла слезы.
      - Я поеду... я поеду к нему... Ты не беспокойся... я не знаю, когда вернусь... не жди меня...
      - Хорошо. Поезжай, - сказал он.
      Они пожали друг другу руку, и она, забыв второпях перчатки, вышла из комнаты.
      Жорж пообедал один и принялся за статью Писал он ее, строго придерживаясь указаний министра и предоставляя читателям самим догадаться о том, что экспедиция в Марокко не состоится. Затем отнес статью в редакцию, поговорил несколько минут с патроном и, сам не понимая, отчего ему так весело, с папиросой в зубах зашагал домой.
      Жены еще не было. Он лег и заснул.
      Вернулась Мадлена около полуночи. Жорж сейчас же проснулся и сел на постели.
      - Ну что? - спросил он.
      Никогда еще не видел он ее такой бледной и такой расстроенной.
      - Умер, - прошептала она.
      - А! Что же... он ничего тебе не сказал?
      - Ничего. Когда я приехала, он был уже без сознания.
      Жорж задумался. На языке у него вертелись вопросы, но он не решался задать их.
      - Ложись спать, - сказал он.
      Она быстро разделась и юркнула к нему под одеяло.
      - Кто-нибудь из родственников присутствовал при его кончине? - продолжал он допытываться.
      - Только один племянник.
      - А! И часто бывал у него этот племянник?
      - Никогда не бывал. Они не встречались лет десять.
      - А еще кто-нибудь из родственников у него есть?
      - Нет... Не думаю.
      - Значит... все достанется племяннику?
      - Не знаю.
      - Водрек был очень богат?
      - Да, очень богат.
      - Ты не знаешь примерно, сколько у него может быть?
      - Точно не знаю. Один или два миллиона, что-то в этом роде.
      Больше он ни о чем ее не расспрашивал. Мадлена потушила свечу. Они молча лежали рядом, в полной темноте, задумчивые и возбужденные.
      Сон у Дю Руа уже прошел. Семьдесят тысяч франков, о которых толковала г-жа Вальтер, потеряли для него теперь всякое значение. Вдруг ему показалось, что Мадлена плачет. Чтобы убедиться в этом, он окликнул ее:
      - Ты спишь?
      - Нет.
      Голос у нее дрожал от слез.
      - Я забыл тебе сказать, что твой министр провел нас за нос.
      - Как так?
      Он обстоятельно, со всеми подробностями начал рассказывать ей о замыслах Вальтера и Лароша.
      - Откуда ты это знаешь? - когда он кончил, спросила Мадлена.
      - Об этом позволь мне умолчать, - ответил Жорж. - У тебя свои источники информации, и я тебя о них не расспрашиваю. У меня - а свои, и я бы хотел держать их в тайне. Но за достоверность этих сведений я ручаюсь головой.
      - Да, это возможно, - прошептала она. - Я подозревала, что они что-то затевают помимо нас.
      Жоржу не спалось; он придвинулся к жене и тихонько поцеловал ее в ухо. Она резко оттолкнула его:
      - Прошу тебя, оставь меня в покое! Мне не до баловства.
      Он покорно повернулся к стене, закрыл глаза Ид наконец, заснул.
      VI
      Церковь была обтянута черным, огромный, увенчанный короной щит над дверями возвещал прохожим, что хоронят дворянина.
      Похоронный обряд только что кончился, и присутствующие расходились, дефилируя перед гробом и перед племянником графа де Водрека; тот раскланивался и пожимал всем руки.
      Жорж и Мадлена вместе пошли домой. Они были озабочены чем-то и хранили молчание.
      - Однако это очень странно! - как бы рассуждая сам с собой, заметил Жорж.
      - Что именно, друг мой? - отозвалась Мадлена.
      - То, что Водрек ничего нам не оставил.
      Мадлена внезапно покраснела, - казалось, будто розовая вуаль, поднимаясь от шеи к лицу, закрывала белую ее кожу.
      - А почему, собственно, он должен был нам что-нибудь оставить? - сказала она. - У него не было для этого никаких оснований.
      И, помолчав, прибавила:
      - Очень может - быть, что завещание хранится у какого-нибудь нотариуса. Мы еще ничего не знаем.
      - Да, вероятно, - подумав, согласился Жорж, - в конце концов, он был нашим лучшим другом, твоим и моим. Обедал у нас два раза в неделю, приходил в любой час. Чувствовал себя у нас как дома, совсем как дома. Тебя он любил, как родной отец, семьи у него не было: ни детей, ни братьев, ни сестер - никого, кроме племянника, да и племянник-то не родной. Да, наверно, есть завещание: На что-нибудь крупное я не рассчитываю, но что-то должен же он был подарить нам на память в доказательство того, что он подумал о нас, что он нас любил и понимал, как мы к нему привязаны. Какого-нибудь знака дружбы мы, во всяком случае, вправе от него ждать.
      - В самом деле, очень возможно, что он оставил завещание, - с задумчивым и безучастным видом заметила она.
      Дома слуга подал Мадлене письмо. Она прочитала его и передала мужу.
      "Контора нотариуса
      Ламанера,
      улица Вогезов, 17
      Милостивая государыня,
      Имею честь просить Вас пожаловать ко мне в контору между двумя и четырьмя часами во вторник, в среду или в четверг по касающемуся Вас делу.
      Примите и пр.
      Ламанер".
      Теперь уж покраснел Жорж.
      - Это, наверно, то самое. Странно, однако ж, что он приглашает тебя, а не меня, законного главу семьи.
      Сперва она ничего не ответила, но, подумав немного, сказала:
      - Хочешь, пойдем туда сейчас же?
      - Да, очень хочу.
      После завтрака они отправились к нотариусу.
      Как только они вошли в контору Ламанера, старший клерк вскочил и с чрезвычайной предупредительностью провел их к своему патрону.
      Нотариус был маленький человечек, маленький и весь круглый. Голова его напоминала шар, привинченный к другому шару, который держался на двух ножках - до того маленьких и коротких, что в них тоже было нечто шарообразное.
      Он поклонился, указал на кресла и, обращаясь к Мадлене, заговорил:
      - Сударыня, я пригласил вас для того, чтобы вы ознакомились с касающимся вас завещанием графа де Водрека.
      - Так я и знал, - не удержавшись, прошептал Жорж.
      - Сейчас я оглашу этот документ, впрочем, весьма краткий.
      Нотариус достал из папки завещание и прочитал следующее:
      "Я, нижеподписавшийся, Поль-Эмиль-Сиприен-Гонтран граф де Водрек, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим выражаю свою последнюю волю.
      Так как смерть всегда может застигнуть нас врасплох, то, в предвидении ее, я рассудил за благо составить завещание, каковое будет храниться у нотариуса Ламанера.
      Не имея прямых наследников, я все свое состояние, заключающееся в процентных бумагах на сумму шестьсот тысяч франков и в недвижимом имуществе стоимостью приблизительно в пятьсот тысяч франков оставляю госпоже Клер-Мадлене Дю Руа, не ставя ей при этом никаких условий и не налагая на нее никаких обязательств. Прошу ее принять этот дар покойного друга в знак преданности и почтительной глубокой привязанности".
      - Вот и все, - присовокупил нотариус. - Завещание это помечено августом прошлого года, и оно заменяет собой другой подобный же документ, каковой был составлен два года тому назад на имя госпожи КлерМадлены Форестье. Первое завещание также хранится у меня и в случае протеста со стороны родственников может служить доказательством, что воля графа де Водрека осталась неизменной.
      Мадяена, бледная как полотно, сидела потупившись. Жорж нервно покручивал усы.
      - Само собой разумеется, - после некоторого молчания заметил нотариус, - что без вашего согласия супруга ваша не может принять наследство.
      Дю Руа встал.
      - Я должен подумать, - сухо сказал он.
      Нотариус, приятно осклабившись, наклонил голову.
      - Понимаю, сударь: вас заставляет колебаться известная щепетильность. Считаю нужным прибавить, что племянник графа де Водрека, ознакомившись сегодня утром с последней волей своего дяди, выразил готовность подчиниться ей в том случае, если ему будет выдана сумма в сто тысяч франков. На мой взгляд, завещание неоспоримо, но процесс наделал бы много шуму, а вы, вероятно, пожелаете его избежать. В обществе всегда могут возникнуть недоброжелательные толки. Во всяком случае, не могли ли бы вы дать мне ответ по всем пунктам до субботы?
      Дю Руа утвердительно кивнул головой:
      - Хорошо, сударь.
      Он церемонно раскланялся, пропустил вперед жену, которая за все время не проронила ни слова, и вышел с видом оскорбленного достоинства, так что нотариус перестал улыбаться.
      Придя домой, Дю Руа с силой захлопнул за собой дверь и бросил на кровать шляпу.
      - Ты была любовницей Водрека?
      Мадлена, снимая вуаль, тотчас обернулась.
      - Я? О!..
      - Да, ты. Кто это станет завещать все свое состояние женщине, если она не...
      Мадлена вся дрожала и никак не могла отцепить булавки, которыми была приколота прозрачная ткань.
      - Полно... полно... - подумав секунду, прерывающимся от волнения голосом заговорила она. - Ты с ума сошел... Ты... ты не ты ли сам... только что... высказывал предположение... что он тебе что-нибудь оставит?
      Жорж, стоя около нее, точно следователь, который старается поймать на чем-нибудь подсудимого, сторожил малейшее изменение ее лица.
      - Да... Водрек мог оставить что-нибудь мне... - отчеканивая каждое слово, заговорил он, - мне, твоему мужу... мне, своему приятелю... понимаешь?.. но не тебе... не тебе, своей приятельнице... не тебе, моей жене... Тут есть существенная, огромная разница с точки зрения светских приличий... и общественного мнения.
      Мадлена тоже смотрела в его прозрачные глаза, смотрела пристальным, сосредоточенным и странным взглядом - как бы для того, чтобы прочитать в них что-то, заглянуть в темную область человеческого сознания, в которую никому не дано проникнуть и которая приоткрывается лишь на минуту, в те краткие мгновения, когда мы рассеянны, не держим себя в руках, не следим за собой, в мгновения, приподнимающие завесу над тайниками души.
      - Все же мне думается, что... - медленно, с расстановкой заговорила она, - что по меньшей мере столь же странным показалось бы, если б такое колоссальное наследство было оставлено... тебе.
      - Это почему же? - резко спросил он.
      - Потому что... - Она запнулась, но сейчас же нашлась: - Потому что ты мой муж... потому что, в сущности, он очень мало знал тебя... потому что я его старый друг... я, а не ты... потому что и первое завещание, составленное еще при жизни Форестье, было в мою Пользу.
      Жорж большими шагами ходил по комнате.
      - Ты должна отказаться от наследства, - заявил он.
      - Хорошо, - равнодушно сказала она, - но тогда нечего ждать субботы, мы можем сейчас же известить Ламанера.
      Он остановился перед ней. И снова они несколько мгновений смотрели друг на друга в упор, - каждый силился разгадать тайну, заключенную в сердце другого, докопаться до корней его мысли, в глазах у каждого стоял жгучий и немой вопрос, пытавшийся обнажить совесть другого. Это была сокровенная борьба двух существ, которые, живя бок о бок, остаются чужими, ибо хотя они вечно подозревают, выслеживают, подстерегают друг друга, но илистое дно души одного из них оказывается недоступным для другого.
      - Послушай, признайся, что ты была любовницей Водрека, - не повышая голоса, неожиданно бросил он ей в лицо.
      Она пожала плечами.
      - Ты говоришь глупости... Водрек был очень привязан ко мне, очень... но больше ничего... никогда...
      Он топнул ногой.
      - Ты лжешь. Этого не может быть!
      - И все же это так, - спокойно возразила она.
      Он опять зашагал по комнате и снова остановился.
      - Ну так объясни, почему он все свое состояние оставил именно тебе...
      - Очень просто, - с бесстрастным видом, небрежно процедила Мадлена. - Ты же сам говорил, что, кроме нас, вернее кроме меня, друзей у него не было, - меня он знал еще ребенком. Моя мать была компаньонкой у его родственников. У нас он бывал постоянно, и так как прямых наследников у него нет, то он и подумал обо мне. Что он меня немножко любил, это возможно. Но кого из женщин не любили такой любовью? Быть может, эта его тайная, тщательно скрываемая любовь и подсказала ему мое имя, когда он взялся за перо, чтобы выразить свою последнюю волю, - что ж тут такого? Каждый понедельник он приносил мне цветы. Тебя это нисколько не удивляло, а ведь тебе-то он не приносил цветов, правда? Теперь он по той же самой причине отказывает мне свое состояние, да ему и некому его оставить. Напротив, было бы очень странно, если б он оставил его тебе. С какой стати? Что ты для него?
      Тон у нее был до того естественный и спокойный, что Жорж поколебался.
      - Все равно, - сказал он, - при таких условиях мы не должны принимать наследство. Это может нам очень повредить. Пойдут пересуды, все станут надо мной смеяться, трепать мое имя. Сослуживцы и так уже завидуют мне, и чуть что - мне от них не поздоровится. Я больше чем кто-либо другой должен беречь свою честь, свою репутацию. Я не могу допустить, чтобы моя жена принимала подобный дар от человека, которого злые языки и так уже называли ее любовником. Форестье, быть может, и примирился бы с этим, а я нет.
      - Хорошо, мой друг, - кротко сказала Мадлена, - одним миллионом будет у нас меньше, только и всего.
      Жорж все время шагал из угла в угол и размышлял вслух; не обращаясь непосредственно к жене, он тем не менее говорил исключительно для нее:
      - Да, одним миллионом!.. Хотя бы и так... Что же делать... Составляя таким образом свое завещание, он, очевидно, не сознавал, что это с его стороны чудовищная бестактность, нарушение всех приличий. Он не предвидел, в какое ложное и смешное положение он меня ставит... Все дело в оттенках... Оставь он мне половину - и все было бы в порядке.
      Он сел, положил ногу на ногу и, как это с ним бывало в минуту досады, волнения или мрачного раздумья, начал нервно крутить усы.
      Мадлена взяла вышивание, которым она изредка занималась, и, разбирая мотки, сказала:
      - Мое дело сторона. Решать должен ты.
      Он долго не отвечал ей, потом неуверенно заговорил:
      - Люди никогда не поймут, почему Водрек сделал тебя своей единственной наследницей и почему я на - это пошел. Обстоятельства таковы, что если мы принимаем наследство, то это значит, что ты расписываешься... в преступной связи, а я в постыдной снисходительности... Понимаешь, как могут истолковать наше согласие? Надо придумать какой-нибудь ловкий ход, найти лазейку и придать всему этому делу пристойный вид. Можно, например, распространить слух, что он поделил между нами свое состояние: половину отдал мужу, половину жене.
      - Я не представляю себе, как это сделать практически, поскольку существует формальное завещание, - заметила Мадлена.
      - О, это очень просто! Ты могла бы составить на мое имя дарственную запись и отказаться от половины наследства в мою пользу. Детей у нас нет, значит, никаких возражений быть не может. Так мы заткнем рот злопыхателям.
      - Опять-таки я не представляю себе, как тут можно заткнуть рот злопыхателям, когда документ, подписанный Водреком, налицо, - с нетерпеливой ноткой в голосе проговорила она.
      - Какой вздор! - вспылил Жорж. Кто нас заставляет показывать завещание или вывешивать его на стену? Мы скажем, что свое состояние граф де Водрек разделил между нами поровну... Вот и все... Ведь без моего разрешения ты не можешь принять наследство. А разрешение я даю тебе при одном условии - при условии раздела, иначе я буду всеобщим посмешищем.
      Она еще раз испытующе посмотрела на него.
      - Как хочешь. Я согласна.
      При этих словах Жорж встал и опять заходил по комнате. Казалось, его снова обуяли сомнения, и теперь он явно избегал проницательного взгляда жены.
      - Нет... - заявил он. - Нет, нет и нет... Пожалуй, лучше совсем отказаться... Это будет честнее... благовиднее... достойнее... Впрочем, и так нас не в чем будет упрекнуть, положительно не в чем. Самые щепетильные люди не найдут здесь ничего предосудительного.
      Он остановился перед Мадленой.
      - Так вот, дорогая, если хочешь, я пойду к Ламанеру один, посоветуюсь с ним, объясню, в чем дело. Скажу ему о своих сомнениях и сообщу, что мы из приличия, чтобы избежать лишних разговоров, решились на раздел. А раз я принимаю половину наследства, то ясно, что никто не посмеет даже улыбнуться. Это значит, что я во всеуслышание заявляю: "Моя жена принимает наследство, потому что принимаю я, ее муж, единственный правомочный судья в том, что касается ее чести". А то выйдет скандал.
      Ответ Мадлены был краток.
      - Как хочешь, - тихо сказала она.
      А он опять пустился в длинные рассуждения:
      - Да, при условии такого именно раздела все становится ясно, как день. Мы получаем наследство от друга, который не хотел делать между нами различия, не хотел никого из нас выделять, не хотел сказать этим завещанием: "Я и после смерти отдаю предпочтение одному из них, как это я делал при жизни". Разумеется, он больше любил жену, но" оставляя свое состояние обоим, он хотел подчеркнуть, что предпочтение это было чисто платоническим. Можешь быть уверена, что если б он подумал об этом, то так бы и поступил. Ему это в голову не пришло, он не учел последствий. Ты совершенно верно заметила, что цветы он каждую неделю приносил тебе, и последний свой дар он тоже предназначил тебе, не отдавая себе отчета...
      - Это уже решено, - перебила она; в голосе ее слышалось легкое раздражение. - Я все поняла. Тебе незачем вдаваться в столь подробные объяснения. Иди скорей к нотариусу.
      - Это верно, - краснея, пробормотал он, взял шляпу и, уходя, снова обратился к ней: - Я постараюсь сделать так, чтобы племянник помирился на пятидесяти тысячах. Хорошо?
      - Нет, - высокомерно ответила Мадлена. - Дай ему столько, сколько он просит: сто тысяч франков. Если хочешь, можешь взять их из моей доли.
      Ему стало стыдно.
      - Да нет, мы разделим пополам. Если каждый даст по пятидесяти тысяч, так и то у нас останется целый миллион. До скорого свидания, моя крошка, - прибавил Жорж.
      Придя к нотариусу, он изложил ему эту комбинацию, которую якобы придумала жена.
      На другой день они составили дарственную запись, по которой Мадлена Дю Руа уступала мужу пятьсот тысяч франков.
      Стояла прекрасная погода, и, выйдя из конторы, Жорж предложил Мадлене пройтись. Он прикинулся заботливым, предупредительным, внимательным, нежным. Ему было весело, он ликовал, а она хранила задумчивый и несколько суровый вид.
      Был довольно холодный осенний день. Прохожие шли быстро, словно торопясь куда-то. Дю Руа подвел жену к тому самому магазину, перед которым он так часто останавливался, чтобы полюбоваться хронометром, предметом его мечтаний.
      - Позволь мне подарить тебе какую-нибудь вещицу, - сказал он.
      - Как знаешь, - равнодушно ответила она.
      Они вошли в магазин.
      - Что ты хочешь: серьги, колье, браслет?
      При виде золотых безделушек и драгоценных камней она сбросила с себя напускную холодность и мгновенно оживившимся любопытным взором окинула витрины, полные ювелирных изделий.
      - Вот красивый браслет, - загоревшись желанием приобрести его, сказала она.
      Это была затейливой работы цепочка, каждое звено которой украшал какой-нибудь драгоценный камень.
      - Сколько стоит этот браслет? - приценился Жорж.
      - Три тысячи франков, - ответил ювелир.
      - Уступите за две с половиной, тогда я его возьму.
      - Нет, сударь, не могу, - после некоторого колебания сказал ювелир.
      - Послушайте, я у вас возьму еще этот хронометр за полторы тысячи франков, - всего выйдет четыре тысячи, плачу наличными. Идет? Не хотите - а дело ваше, я пойду в другой магазин.
      Ювелир помялся, но в конце концов сбавил цену:
      - Так и быть, сударь!
      Журналист дал свой адрес и сказал:
      - Прикажите выгравировать на хронометре баронскую корону, а под ней письменными буквами мои инициалы: Ж. Р. К.
      Мадлену это привело в изумление; она заулыбалась. А когда они вышли из магазина, она уже с какой-то нежностью взяла его под руку. Ода убедилась, что он действительно сильный и ловкий человек. Теперь, когда у него есть деньги, ему необходим титул - это резонно. - Ювелир проводил их с поклонами.
      - Не беспокойтесь, господин барон, к четвергу все будет готово.
      Они проходили мимо Водевиля. Там давали новую пьесу.
      - Хочешь, пойдем вечером в театр? - предложил Дю Руа. - Надо попытаться достать ложу.
      Ложа нашлась, и они ее взяли.
      - Не пообедать ли нам в ресторане? - предложил он.
      - Ну что ж, с удовольствием.
      Он был счастлив, как властелин, и все старался чтонибудь придумать.
      - А что, если мы зайдем за госпожой де Марель и вместе проведем вечерок? Мне говорили, что ее муж приехал. Мне бы очень хотелось с ним повидаться.
      Они пошли туда. Жорж побаивался первой встречи с любовницей и ничего не имел против, что с ним жена, а по крайней мере, можно будет избежать объяснений.
      Но Клотильда, видимо" не сердилась на него и сама уговорила мужа принять приглашение.
      Обед прошел весело, вечер они провели чудесно.
      Жорж и Мадлена поздно вернулись домой. Газ на лестнице уже не горел. Журналист то и дело зажигал восковые спички.
      На площадке второго этажа огонек чиркнувшей и вспыхнувшей спички выхватил из темноты зеркало, и в нем четко обозначились две фигуры.
      Казалось, будто два призрака появились внезапно и тотчас же снова уйдут в ночь.
      Чтобы ярче осветить их, Дю Руа высоко поднял руку с торжествующим, смехом воскликнул:
      - Вот идут миллионеры!
      VII
      Со времени покорения Марокко прошло два месяца. Захватив Танжер, Франция сделалась обладательницей всего Африканского побережья Средиземного моря до самого Триполи и обеспечила заем аннексированной страны.
      Говорили, что два министра заработали на этом до двадцати миллионов, и почти открыто называли имя Ларош-Матье.
      Что касается Вальтера, то весь Париж знал, что он убил двух зайцев: миллионов тридцать - а сорок нажил на займе и от восьми до десяти миллионов на медных и железных рудниках, а также на огромных участках земли, купленных за бесценок еще до завоевания и перепроданных колонизационным компаниям на другой день после французской оккупации.
      В какие-нибудь несколько дней он стал одним из властелинов мира, одним из всесильных финансистов, более могущественных, чем короли, - одним из тех финансистов, перед которыми склоняются головы, немеют уста и которые выпускают на свет божий гнездящиеся в глубине человеческого сердца низость, подлость и зависть.
      Это уже был не жид Вальтер, директор банка, который никому не внушал доверия, издатель подозрительной газеты, депутат, по слухам, замешанный в грязных делишках. Теперь это был господин Вальтер, богатый еврей.
      И он захотел наглядно доказать это.
      Узнав, что князь Карлсбургский, владелец одного из самых роскошных особняков на улице Фобур-Сент-Оноре с садом, выходившим на Елисейские поля, находится в затруднительном положении, он предложил ему в двадцать четыре часа продать эту недвижимость со всей обстановкой, не переставляя ни одного кресла. Он давал ему три миллиона. Прельстившись суммой, князь согласился.
      На другой день Вальтер уже устраивался на новом месте.
      Но тут у него появилась другая мысль - мысль, которая могла прийти в голову только завоевателю, желающему победить Париж, мысль, достойная Бонапарта.
      В то время весь город ходил в комиссионный магазин Жака Ленобля смотреть картину венгерского художника Карла Марковича, изображавшую Христа, шествующего по водам.
      Художественные критики восторгались ею и утверждали, что это лучшее из произведений искусства, которыми может гордиться наш век.
      Вальтер купил картину за пятьсот тысяч франков и перевез ее в свой особняк, - таким образом он направил поток общественного любопытства в новое русло и заставил весь Париж завидовать ему, порицать или одобрять его, - словом, заставил говорить о себе.
      Затем он объявил в газетах, что в один из ближайших вечеров собирается пригласить к себе видных представителей парижского общества посмотреть замечательную картину иностранного художника, дабы никто не мог упрекнуть его в том, что он держит под спудом произведение искусства.
      Двери его дома будут открыты для всех. Добро пожаловать. При входе надо будет только предъявить пригласительный билет.
      Приглашение было составлено так: "Г-н и г-жа Вальтер просят вас почтить их своим присутствием тридцатого декабря, между девятью и двенадцатью ночи, на осмотре при электрическом освещении картины Карла Марковича "Иисус, шествующий по водам".
      В постскриптуме мелким шрифтом было напечатано: "После двенадцати танцы".
      Итак, желающие могут остаться, и из их числа Вальтеры подберут себе новых знакомых.
      Прочие со светским любопытством, наглым или равнодушным, поглядят на картину, на особняк, на хозяев и разойдутся по домам. Но старик Вальтер отлично знал, что немного погодя они снова придут сюда, как приходили к его собратьям - иудеям, разбогатевшим так же, как и он.
      Прежде всего надо, чтобы его дом посетили титулованные особы, имена которых не сходят с газетных столбцов И они, конечно, явятся, - они придут посмотреть на человека, в течение полутора месяцев отхватившего пятьдесят миллионов, придут окинуть взглядом и сосчитать его гостей, придут, ибо он оказался столь тактичным и сообразительным, что позвал их к себе, сыну Израиля, полюбоваться картиной, написанной на сюжет из Евангелия.
      Он как бы говорил им: "Смотрите, я заплатил пятьсот тысяч франков за картину Марковича "Иисус, шествующий по водам", за этот шедевр христианской живописи. И шедевр этот отныне будет всегда у меня перед глазами, он так и останется в доме жида Вальтера".
      В свете, в обществе герцогинь и членов Джокей-клуба, долго обсуждали это приглашение и наконец решили, что, в сущности, оно ни к чему не обязывает, все туда пойдут, как ходили раньше к г-ну Пти смотреть акварели. Вальтерам принадлежит некий шедевр" на один вечер они открывают двери своего дома, чтобы всякий мог им полюбоваться. На что же лучше?
      В течение двух недель "Французская жизнь", стараясь возбудить общественное любопытство, ежедневно помещала на своих страницах какую-нибудь заметку об этом вечере, назначенном на тридцатое декабря.
      Триумф патрона доводил Дю Руа до бешенства.
      Вытянув у жены пятьсот тысяч франков, он уже считал себя богачом, но теперь, когда он сравнивал свое ничтожное состояние с дождем миллионов, который прошел мимо него стороной, ему казалось, что он нищ, до ужаса нищ.
      Его завистливая злоба росла день ото дня. Он был зол на весь свет: на Вальтеров, у которых он перестал бывать, на жену, которая, поверив Ларошу, отсоветовала ему покупать марокканский заем, а главное, на самого министра, который втер ему очки, но по-прежнему пользовался его услугами и обедал у него два раза в неделю. Жорж состоял у Лароша на посылках, заменял ему секретаря, писца, и, когда он писал под его диктовку, ему всякий раз безумно хотелось задушить этого торжествующего пшюта Как министр, Ларош особой популярности не снискал, и, чтобы сохранить за собой портфель, ему приходилось тщательно скрывать, что портфель этот туго набит золотом. Но - Дю Руа чувствовал золото во всем: в еще более презрительном тоне, какой появился за последнее время у этого выскочки-адвоката, в его еще более нахальной манере держаться, в его еще более безапелляционных суждениях, в его теперь уже безграничной самоуверенности.
      Ларош царил в доме Дю Руа: он занял место графа де Водрека, он приходил обедать в те же дни и разговаривал с прислугой, как второй хозяин.
      Жорж с трудом выносил его; в его присутствии он дрожал от злости, как собака, которая и хочет укусить, да не смеет. Зато с Мадленой он часто бывал резок и груб, но она только пожимала плечами и относилась к нему, как к невоспитанному ребенку. И все же ее удивляло то, что он всегда в дурном настроении.
      - Я тебя не понимаю, - говорила она - Ты вечно на что-нибудь жалуешься. Между тем положение у тебя блестящее.
      Он молча поворачивался к ней спиной.
      Сперва он заявил, что не пойдет на вечер к патрону, что ноги его не будет у этого пархатого жида.
      Госпожа Вальтер в течение двух месяцев писала ему ежедневно, умоляя прийти, назначить ей свидание где угодно для того, чтобы она могла вручить ему семьдесят тысяч франков, которые она для него выиграла.
      Он не отвечал на эти отчаянные письма и бросал их в огонь. Он вовсе не отказывался от своей доли в их общем выигрыше, но он хотел истерзать ее, раздавить своим презрением, растоптать. Она теперь так богата! Он должен показать ей, что он горд.
      В день осмотра картины Мадлена начала убеждать его, что он допустит большую оплошность, если не пойдет к Вальтерам.
      - Отстань от меня, - буркнул Дю Руа. - Никуда я не пойду.
      Но, пообедав, он неожиданно заявил:
      - Придется все-таки отбыть эту повинность. Одевайся.
      Она этого ожидала.
      - Через четверть часа я буду готова, - сказала она.
      Одеваясь, он все время ворчал и даже в карете продолжал изливать желчь.
      На парадном дворе карлсбургского особняка горели по углам четыре электрических фонаря, напоминавшие маленькие голубоватые луны. Дивный ковер покрывал ступени высокого крыльца, и на каждой ступени неподвижно, как статуя, стоял ливрейный лакей.
      - Пыль в глаза пускают! - пробормотал Дю Руа.
      Он презрительно пожимал плечами, но сердце у него ныло от зависти.
      - Наживи себе такой дом, а до тех пор прикуси язык, - заметила жена.
      Войдя, они передали подбежавшим лакеям свое тяжелое верхнее платье.
      Здесь было уже много дам с мужьями, - они тоже сбрасывали с себя меха. Слышался шепот:
      - Великолепно! Великолепно!
      Стены огромного вестибюля были обтянуты гобеленами, на которых были изображены похождения Марса и Венеры. Вправо и влево уходили крылья монументальной лестницы и соединялись на втором этаже. Перила из кованого железа являли собой настоящее чудо; старая, потемневшая их позолота тускло отсвечивала на красном мраморе ступеней.
      У входа в залы две маленькие девочки - одна в воздушном розовом платьице, другая в голубом - раздавали дамам цветы. Все нашли, что это очень мило.
      В залах уже было полно.
      Большинство дам было в закрытых платьях, - очевидно, они желали подчеркнуть, что смотрят на этот званый вечер, как на обычную частную выставку. Те, которые собирались потанцевать, были декольтированы.
      Госпожа Вальтер, окруженная приятельницами, сидела во втором зале и отвечала на приветствия посетителей. Многие не знали ее и расхаживали по комнатам, как в музее, не обращая внимания на хозяев.
      Увидев Дю Руа, она смертельно побледнела и сделала такое движение, точно хотела пойти к нему навстречу, но сдержалась: видимо, она ждала, что он сам подойдет к ней. Он церемонно поклонился ей, а Мадлена рассыпалась в похвалах и изъявлениях нежности. Оставив ее с г-жой Вальтер, он замешался в толпу: ему хотелось послушать толки недоброжелателей, которые должны были быть здесь представлены в изобилии.
      Пять зал, обитых дорогими тканями, итальянскими вышивками, восточными коврами всевозможных оттенков и стилей и увешанных картинами старинных мастеров, следовали один за другим. Публике больше всего нравилась маленькая комната в стиле Людвика XVI - нечто вроде будуара, обтянутого шелковой материей с розовыми цветами по бледно-голубому полю. Точно такой же материей была обита поразительно тонкой работы мебель золоченого дерева.
      Перед глазами Жоржа мелькали знаменитости: герцогиня де Феррачини, граф и графиня де Равенель, генерал князь д'Андремон, красавица из красавиц маркиза де Дюн и все постоянные посетительницы театральных премьер.
      Кто-то схватил его за руку, и молодой радостный голос прошептал ему на ухо:
      - Ах, вот и вы, наконец, противный Милый друг! Что это вас совсем не видно?
      Из-под кудрявого облачка белокурых волос на него смотрели эмалевые глаза Сюзанны Вальтер.
      Он очень обрадовался ей и, с чувством пожав ей руку, начал извиняться:
      - Я никак не мог. Я был так занят эти два месяца, что нигде не бывал.
      "Нехорошо, нехорошо, очень нехорошо, - серьезным тоном продолжала она. - Вы нас так огорчаете, ведь мы вас обожаем - и мама и я. Я, например, просто не могу без вас жить. Когда вас нет, я готова повеситься от тоски. Я для того говорю с вами так откровенно, чтобы вы больше не смели исчезать. Дайте руку, я сама хочу вам показать "Иисуса, шествующего по водам", - это в самом конце, за оранжереей. Папа выбрал такое место единственно с той целью, чтобы гости обошли предварительно все залы. Он так носится со своим особняком, просто ужас!
      Они медленно пробирались в толпе. Все оборачивались, чтобы посмотреть на этого красавца мужчину и на эту прелестную куколку.
      - Великолепная пара! На редкость! - заметил один известный художник.
      "Будь я в самом деле ловкий человек, я бы женился на этой, - думал Жорж. - Между прочим, это было вполне возможно. Как это мне не пришло в голову? Как это случилось, что я женился на той? Какая нелепость! Сперва надо было обдумать хорошенько, а потом уже действовать".
      Зависть, едкая зависть капля за каплей просачивалась к нему в душу, отравляя своим ядом все его радости, самое его существование.
      - Правда, Милый друг, приходите почаще, - говорила Сюзанна. - Папа разбогател, теперь мы начнем проказничать. Будем веселиться напропалую.
      Но его преследовала все та же мысль.
      - Ну, теперь вы выйдете замуж! Найдете себе какого-нибудь прекрасного, но слегка обедневшего принца - и только вас и видели.
      - О нет, пока еще нет! - искренне вырвалось у нее. - Я выйду только за того, кто мне придется по душе, совсем-совсем по душе. Моего богатства хватит на двоих.
      Улыбаясь насмешливой и презрительной улыбкой, он стал называть ей имена проходивших мимо людей - представителей высшей знати, которые продали свои старые ржавые титулы дочерям богатых финансистов, таким, как Сюзанна, и теперь живут вместе с женами или отдельно - ничем не связанные, беспутные, но окруженные почетом и уважением.
      - Ручаюсь, что не пройдет и полгода, как вы тоже попадетесь на эту самую удочку, - сказал Жорж. - Станете маркизой, герцогиней или княгиней и будете, милая барышня, смотреть на меня сверху вниз.
      Она возмущалась, хлопала его по руке веером, клялась, что выйдет замуж только по любви.
      - Посмотрим, посмотрим, вы для этого слишком богаты, - подтрунивал он.
      - Вы тоже богаты, - ведь вы получили наследство, - в ввернула она.
      - Есть о чем говорить! - с кислой миной воскликнул он. - Каких-нибудь двадцать тысяч ренты. По нынешним временам это сущий пустяк.
      - Но ваша жена тоже получила наследство.
      - Да. У нас миллион на двоих. Сорок тысяч годового дохода. На это даже собственного выезда не заведешь.
      Они вошли в последний зал, и глазам их открылась оранжерея - большой зимний сад, полный высоких тропических деревьев, осенявших своими ветвями сплошные заросли редких цветов. Под этою темною зеленью, сквозь которую серебристой волной проникал свет, стоял парной запах влажной земли, веяло душным ароматом растений. В их сладком и упоительном благоухании было что-то раздражающее, томящее, искусственное и нездоровое. Ковры, расстеленные между двумя рядами частого кустарника, поразительно напоминали мох. Налево, под широким куполом, образованным ветвями пальм, Дю Руа бросился в глаза беломраморный бассейн, такой большой, что в нем можно было купаться, с четырьмя огромными фаянсовыми лебедями по краям; клювы у лебедей были полуоткрыты, и из них струилась вода.


К титульной странице
Вперед
Назад