- Сен-жюльен - приличное вино, - сквозь сон слышал
пес, - но только ведь теперь же его нету.
Глухой, смягченный потолками и коврами, хорал до-
несся откуда-то сверху и сбоку.
Филипп Филиппович позвонил и пришла Зина.
- Зинуша, что это такое значит?
- Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович,
- ответила
Зина.
- Опять! - Горестно воскликнул Филипп Филиппович,
- ну, теперь стало быть, пошло, пропал калабуховский
дом. Придется уезжать, но куда спрашивается. Все будет,
как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сор-
тирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в паровом
отоплении и так далее. Крышка Калабухову.
- Убивается Филипп Филиппович, - заметила, улыба-
ясь, Зина и унесла груду тарелок.
- Да ведь как не убиваться?! - Возопил Филипп Фи-
липпович, - Ведь это какой дом был - вы поймите!
- Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Филипп Фи-
липпович, - возразил красавец тяпнутый, - они теперь
резко изменились.
- Голубчик, вы меня знаете? Не правда ли? Я - че-
ловек фактов, человек наблюдения. Я - враг необоснован-
ных гипотез. И это очень хорошо известно не только в
россии, но и в европе. Если я что-нибудь говорю, зна-
чит, в основе лежит некий факт, из которого я делаю вы-
вод. И вот вам факт: вешалка и калошная стойка в нашем
доме.
- Это интересно...
Ерунда - калоши. Не в калошах счастье, - подумал
пес, - но личность выдающаяся.
- Не угодно ли - калошная стойка. С 1903года я жи-
ву в этом доме. И вот, в течение этого времени до марта
1917 года не Было ни одного случая - подчеркиваю крас-
ным карандашом н и о д н о г о - чтобы из нашего парад-
ного внизу при общей незапертой двери пропала хоть одна
пара калош. Заметьте, здесь 12 квартир, у меня прием. В
марте 17-го года в один прекрасный день пропали все ка-
лоши, в том числе две пары моих, 3 палки, пальто и са-
мовар у швейцара. И с тех пор калошная стойка прекрати-
ла свое существование. Голубчик! Я не говорю уже о па-
ровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная рево-
люция - не нужно топить. Но я спрашиваю: почему, когда
началась вся эта история, все стали ходить в грязных
калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши
нужно до сих пор еще запирать под замок? И еще пристав-
лять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему
убрали ковер с парадной лестницы? Разве карл маркс зап-
рещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у
карла маркса сказано, что 2-й подьезд калабуховского
дома на пречистенеке следует забить досками и ходить
кругом через черный двор? Кому это нужно? Почему проле-
тарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает
мрамор?
- Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет
калош, - заикнулся было тяпнутый.
- Ничего похожего! - Громовым голосом ответил Фи-
липп Филиппович и налил стакан вина. - Гм... Я не приз-
наю ликеров после обеда: они тяжелят и скверно действу-
ют на печень... Ничего подобного! На нем есть теперь
калоши и эти к мои! Это как раз те самые калоши, кото-
рые исчезли
весной 1917 года. Спрашивается, - ктоих попер? Я?
Не может быть. Буржуй Саблин? (Филипп Филиппович ткнул
пальцем в потолок). Смешно даже предположить. Сахароза-
водчик Полозов? (Филипп Филиппович указал вбок). Ни в
коем случае! Да-с! Но хоть бы они их снимали на лестни-
це! (Филипп Филиппович начал багроветь). На какого чер-
та убрали цветы с площадок? Почему электричество, кото-
рое, дай бог памяти, тухло в течение 20-ти лет два ра-
за, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц?
Доктор Борменталь, статистика - ужасная вещь. Вам, зна-
комому с моей последней работой, это известно лучше,
чем кому бы то ни было другому.
- Разруха, Филипп Филиппович.
- Нет, - совершенно уверенно возразил Филипп Фи-
липпович, - нет. Вы первый, дорогой Иван Арнольдо-
вич,воздержитесь от употребления самого этого слова.
Это - мираж, дым, фикция, - Филипп Филиппович широко
растопырил короткие пальцы, отчего две тени, похожие на
черепах, заерзали по скатерти. - Что такое эта ваша
разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все
стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существу-
ет. Что вы подразумеваете под этим словом? - Яростно
спросил Филипп Филиппович у несчастной картонной утки,
висящей кверху ногами рядом с буфетом, и сам же ответил
за нее. - Это вот что: если я, вместо того, чтобы опе-
рировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хо-
ром, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную,
начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и
то же самое будут делать зина и Дарья Петровна, в убор-
ной начнется разруха. Следовательно, разруха не в кло-
зетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат
"бей разруху!" - Я смеюсь.(Лицо Филиппа Филипповича пе-
рекосило так, что тяпнутый открыл рот).Клянусь вам, мне
смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить
себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие
галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим
делом, - разруха исчезнет сама собой. Двум богам слу-
жить нельзя! Невозможно в одно время подметать трамвай-
ные пути и устраивать судьбы каких-то испанских обор-
ванцев! Это никому не удается, доктор, и тем более -
людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев
лет на 200, до сих пор еще не совсем уверенно застеги-
вают свои собственные штаны!
Филипп Филиппович вошел в азарт. Ястребиные ноздри
его раздувались. Набравшись сил после сытного обеда,
гремел он подобно древнему пророку и голова его сверка-
ла серебром.
Его слова на сонного пса падали точно глухой под-
земный гул. То сова с глупыми желтыми глазами выскаки-
вала в сонном видении, то гнусная рожа повара в белом
грязном колпаке, то лихой ус Филиппа Филипповича, осве-
щенный резким электр вом от абажура, то сонные сани
скрипели и пропадали, а в собачьем желудке варился,
плавая в соку, истерзанный кусок ростбифа.
Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать, -
мутно мечтал пес, - первоклассный деляга. Впрочем, у
него и так, повидимому, денег куры не клюют.
- Городовой! - Кричал Филипп Филиппович. - Городо-
вой! "Угу-гу-гу!" Какие-то пузыри лопались в мозгу
пса... Городовой! Это и только это. И совершенно неваж-
но - будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поста-
вить городового рядом с каждым человеком и заставить
этого городового умерить вокальные порывы наших граж-
дан. Вы говорите разруха. Я вам скажу, доктор, что нич-
то не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком
другом доме, до тех пор, пока не усмирят этих певцов!
Лишь только они прекратят свои концерты, положение само
собой изменится к лучшему.
- Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Фи-
липпович, - шутливо заметил тяпнутый, - не дай бог вас
кто-нибудь услышит...
- Ничего опасного, - с жаром возразил Филипп Фи-
липпович. - Никакой контрреволюции. Кстати, вот еще
слово, которое я совершенно не выношу. Абсолютно неиз-
вестно - что под ним скрывается? Черт его знает! Так я
и говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих сло-
вах нет. В них здравый смысл и жизненная опытность.
Тут Филипп Филиппович вынул из-за воротничка хвост
блестящей изломанной салфетки и, скомкав, положил ее
рядом с недопитым стаканом вина. Укушенный тотчас под-
нялся и поблагодарил: "мерси".
- Минутку, доктор! - Приостановил его Филипп Фи-
липпович, вынимая из кармана брюк бумажник. Он прищу-
рился, отсчитал белые бумажки и протянул их укушенному
со словами: - сегодня вам, Иван Арнольдович, 40 рублей
причитается. Прошу.
Пострадавший от пса вежливо поблагодарил и, крас-
нея, засунул деньги в карман пиджака.
- Я сегодня вечером не нужен вам, Филипп Филиппо-
вич?- Осведомился он.
- Нет, благодарю вас, голубчик. Ничего делать се-
годня не будем. Во-первых, кролик издох, а во-вторых,
сегодня в большом - "аида". А я давно не слышал. Люб-
лю... Помните? Дуэт... Тари-ра-рим.
- Как это вы успеваете, Филипп Филиппович? - С
уважением спросил врач.
- Успевает всюду тот, кто никуда не торопится, -
назидательно об'яснил хозяин. - Конечно, если бы я на-
чал прыгать по заседаниям, и распевать целый день, как
соловей, вместо того, чтобы заниматься прямым своим де-
лом, я бы никуда не поспел, - под пальцами Филиппа Фи-
липповича в кармане небесно заиграл репетитор, - начало
девятого... Ко второму акту поеду... Я сторонник разде-
ления труда. В большом пусть поют, а я буду опериро-
вать. Вот и хорошо. И никаких разрух... Вот что, Иван
Арнольдович, вы все же следите внимательно: как только
подходящая смерть, тотчас со стола - в питательную жид-
кость и ко мне!
- Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, - паталогоа-
натомы мне обещали.
- Отлично, а мы пока этого уличного неврастеника
понаблюдаем.
Пусть бок у него заживает.
Обо мне заботится, - подумал пес, - очень хороший
человек. Я знаю кто это. Он - волшебник, маг и кудесник
из собачьей сказки... Ведь не может же быть, чтобы все
это я видел во сне. А вдруг - сон? (Пес во сне дрог-
нул). Вот проснусь...И ничего нет. Ни лампы в шелку, ни
тепла, ни сытости. Опять начинается подворотня, безум-
ная стужа, оледеневший асфальт, голод, злые люди...
Столовая, снег... Боже, как тяжело мне будет!..
Но ничего этого не случилось. Именно подворотня
растаяла, как мерзкое сновидение, и более не вернулась.
Видно, уж не так страшна разруха. Невзирая на нее,
дважды день, серые гармоники под подоконником налива-
лись жаром и тепло волнами расходилось по всей кварти-
ре.
Совершенно ясно: пес вытащил самый главный собачий
билет. Глаза его теперь не менее двух раз в день нали-
вались благодарными слезами по адресу пречистенского
мудреца. Кроме того, все трюмо в гостиной, в приемной
между шкафами отражали удачливого пса - красавца.
Я - красавец. Быть может, неизвестный собачий
принц-инкогнито, размышлял пес, глядя на лохматого ко-
фейного пса с довольной мордой, разгуливающего в зер-
кальных далях. - Очень возможно, что бабушка моя
согрешила с водолазом. То-то я смотрю - у меня на
морде - белое пятно. Откуда оно, спрашивается? Филипп
Филиппович - человек с большим вкусом - не возьмет он
первого попавшегося пса-дворнягу.
В течение недели пес сожрал столько же, сколько в
полтора последних голодных месяца на улице. Ну, конеч-
но, только по весу. О качестве еды у Филиппа Филиппови-
ча и говорить не приходилось. Если даже не принимать во
внимание того, что ежедневно Дарьей Петровной закупа-
лась груда обрезков на смоленском рынке на 18 копеек,
достаточно упомянуть обеды в 7 часов вечера в столовой,
на которых пес присутствовал, несмотря на протесты
изящной зины. Во время этих обедов Филипп Филиппович
окончательно получил звание божества. Пес становился на
задние лапы и жевал пиджак, пес изучил звонок Филиппа
Филипповича - два полнозвучных отрывистых хозяйских
удара, и вылетал с лаем встречать его в передней. Хозя-
ин вваливался в чернобурой лисе, сверкая миллионом
снежных блесток, пахнущий мандаринами, сигарами, духа-
ми, лимонами, бензином, одеколоном, сукном, и голос
его, как командная труба, разносился по всему жилищу.
- Зачем ты, свинья, сову разорвал? Она тебе меша-
ла? Мешала, я тебя спрашиваю? Зачем профессора мечнико-
ва разбил?
- Его, Филипп Филиппович, нужно хлыстом отодрать
хоть один раз, возмущенно говорила Зина, - а то он со-
вершенно избалуется. Вы поглядите, что он с вашими ка-
лошами сделал.
- Никого драть нельзя, - волновался Филипп Филип-
пович, - запомни это раз навсегда. На человека и на жи-
вотное можно действовать только внушением. Мясо ему да-
вали сегодня?
- Господи, он весь дом обожрал. Что вы спрашивае-
те, Филипп Филиппович. Я удивляюсь - как он не лопнет.
- Ну и пусть ест на здоровье... Чем тебе помешала
сова, хулиган?
- У-у! - Скулил пес-подлиза и полз на брюхе, вы-
вернув лапы.
Затем его с гвалтом волокли за шиворот через при-
хожую в кабинет. Пес подвывал, огрызался, цеплялся за
ковер, ехал на заду, как в цирке. Посредине кабинета на
ковре лежала стеклянно-глазая сова с распоротым живо-
том, из которого торчали какие-то красные тряпки, пах-
нущие нафталином. На столе валялся вдребезги разбитый
портрет.
- Я нарочно не убрала, чтобы вы полюбовались, -
расстроенно докладывала Зина, - ведь на стол вскочил,
мерзавец! И за хвост ее - цап! Я опомниться не успела,
как он ее всю растерзал. Мордой его потычьте в сову,
Филипп Филиппович, чтобы он знал, как вещи портить.
И начинался вой. Пса, прилипшего к ковру, тащили
тыкать в сову, причем пес заливался горькими слезами и
думал - "бейте, только из квартиры не выгоняйте".
- Сову чучельнику отправить сегодня же. Кроме то
тебе 8 рублей и 15 копеек на трамвай, с'езди к мюру,
купи ему хороший ошейник с цепью.
На следующий день на пса надели широкий блестящий
ошейник. В первый момент, поглядевшись в зеркало, он
очень расстроился, поджал хвост и ушел в ванную комна-
ту, размышляя - как бы ободрать его о сундук или ящик.
Но очень скоро пес понял, что он - просто дурак. Зина
повела его гулять на цепи по обухову переулку. Пес шел,
как арестант, сгорая от стыда, но, пройдя по пречистен-
ке до храма христа, отлично сообразил, что значит в
жизни ошейник. Бешеная зависть читалась в глазах у всех
встречных псов, а у мертвого переулка - какой-то долго-
вязый с обрубленным хвостом дворняга облаял его "барс-
кой сволочью" и "шестеркой". Когда пересекали трамвай-
ные рельсы, милиционер посмотрел на ошейник с удоволь-
ствием и уважением, а когда вернулись, произошло самое
невиданное в жизни: Федор-швейцар собственноручно отпер
парадную
дверь и впустил Шарика, зине он при этом заметил:
- ишь, каким лохматым обзавелся Филипп Филиппович. Уди-
вительно жирный.
- Еще бы, - за шестерых лопает, - пояснила румяная
и красивая от мороза Зина.
Ошейник - все равно, что портфель, - сострил мыс-
ленно пес, и, виляя задом, последовал в бельэтаж, как
барин.
Оценив ошейник по достоинству, пес сделал первый
визит в то главное отделение рая, куда до сих пор вход
ему был категорически воспрещен именно в царство пова-
рихи Дарьи Петровны. Вся квартира не стоила и двух пя-
дей Дарьиного царства. Всякий день в черной и сверху
облицованной кафелем плите стреляло и бушевало пламя.
Духовой шкаф потрескивал. В багровых столбах горело
вечной огненной мукой и неутоленной страстью лицо Дарьи
Петровны. Оно лоснилось и отливало жиром. В модной при-
ческе на уши и с корзинкой светлых волос на затылке
светились 22 поддельных бриллианта. По стенам на крюках
висели золотые кастрюли, вся кухня громыхала запахами,
клокотала и шипела в закрытых сосудах...
- Вон! - Завопила Дарья Петровна, - вон, беспри-
зорный карманник! Тебя тут не хватало! Я тебя кочер-
гой!..
Чего ты? Ну,чего лаешься? - Умильно щурил глаза
пес. - Какой же я карманник? Ошейник вы разве не заме-
чаете? - И он боком лез в дверь, просовывая в нее мор-
ду.
Шарик-пес обладал каким-то секретом покорять серд-
ца людей. Через два дня он уже лежал рядом с корзиной
углей и смотрел, как работает дарья Петровна. Острым
узким ножом она отрубала беспомощным рябчикам головы и
лапки, затем, как яростный палач, с костей сдирала мя-
коть, из кур вырывала внутренности, что-то вертела в
мясорубке. Шарик в это время терзал рябчикову голову.
Из миски с молоком Дарья Петровна вытаскивала куски
размокшей булки, смешивала их на доске с мясной каши-
цей, заливала все это сливками, посыпала солью, и на
доске лепила котлеты. В плите гудело как на пожаре, а
на сковородке ворчало, пузырилось и прыгало. Заслонка с
громом отпрыгивала, обнаруживала страшный ад, в котором
пламя клокотало и переливалось.
Вечером потухала каменная пасть, в окне кухни над
белой половинной занавесочкой стояла густая и важная
пречистенская ночь с одинокой звездой. В кухне было сы-
ро на полу, кастрюли сияли таинственно и тускло, на
столе лежала пожарная фуражка. Шарик лежал на теплой
плите, как лев на воротах и, задрав от любопытства одно
ухо, глядел, как черноусый и взволнованный человек в
широком кожаном поясе за полуприкрытой дверью в комнате
зины и Дарьи Петровны обнимал Дарью Петровну. Лицо у
той горело мукой и страстью все, кроме мертвенного на-
пудренного носа. Щель света лежала на портрете черноу-
сого и пасхальный розан свисал с него.
- Как демон пристал,- бормотала в полумраке Дарья
Петровна - Отстань! Зина сейчас придет. Что ты, чисто
тебя тоже омолодили?
- Нам это ни к чему, - плохо владея собой и хрипло
отвечал черноусый. - До чего вы огненная! Вечерами пре-
чистенская звезда скрывалась за тяжкими шторами и, если
в большом театре не было "аиды" и не было заседания
всероссийского хирургического общества, божество поме-
щалось в кабинете в глубоком кресле. Огней под потолком
не было. Горела только одна зеленая лампа на столе. Ша-
рик лежал на ковре в тени и, не отрываясь, глядел на
ужасные дела. В отвратительной едкой и мутной жиже в
стеклянных сосудах лежали человеческие мозги. Руки бо-
жества, обнаженные по локоть, были в рыжих резиновых
перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в изви-
линах. Временами божество
вооружалось маленьким сверкающим ножиком и тихонь-
ко резало желтые упругие мозги.
- "К берегам священным Нила", - тихонько напевало
божество, закусывая губы и вспоминая золотую внутрен-
ность большого театра.
Трубы в этот час нагревались до высшей точки. Теп-
ло от них поднималось к потолку, оттуда расходилось по
всей комнате, в песьей шкуре оживала последняя, еще не
вычесанная самим Филиппом Филипповичем, но уже обречен-
ная блоха. Ковры глушили звуки в квартире. А потом да-
леко звенела входная дверь.
Зинка в кинематограф пошла, - думал пес, - а как
придет, ужинать, стало быть, будем. Сегодня, надо пола-
гать, - телячьи отбивные!
******
В этот ужасный день еще утром Шарика кольнуло
предчувствие. Вследствие этого он вдруг заскулил и ут-
ренний завтрак полчашки овсянки и вчерашнюю баранью
косточку - сьел без всякого аппетита. Он скучно прошел-
ся в приемную и легонько подвыл там на собственное от-
ражение. Но днем послетого, как Зина сводила его погу-
лять на бульвар, день пошел обычно. Приема сегодня не
было потому, что, как известно, по вторникам приема не
бывает, и божество сидело в кабинете, развернув на сто-
ле какие-то тяжелые книги с пестрыми картинками. Ждали
обеда. Пса несколько оживила мысль о том, что сегодняна
второе блюдо, как он точно узнал на кухне, будет индей-
ка. Проходя по коридору, пес услышал, как в кабинете
Филиппа Филипповича неприятно и неожиданно прозвенел
телефон. Филипп Филиппович взял трубку, прислушался и
вдруг взволновался.
- Отлично, - послышался его голос, - сейчас же ве-
зите, сейчас же!
Он засуетился, позвонил и вошедшей зине приказал
срочно подавать обед.
- Обед! Обед! Обед!
В столовой тотчас застучали тарелками, Зина забе-
гала, из кухни послышалась воркотня Дарьи Петровны, что
индейка не готова. Пес опять почувствовал волнение.
Не люблю кутерьмы в квартире, - раздумывал он... И
только он это подумал, как кутерьма приняла еще более
неприятный характер. И прежде всего благодаря появлению
тяпнутого некогда доктора Борменталя. Тот привез с со-
бой дурно пахнущий чемодан, и даже не раздеваясь, уст-
ремился с ним через коридор в смотровую. Филипп Филип-
пович бросил недопитую чашку кофе, чего с ним никогда
не случалось, выбежал навстречу Борменталю, чего с ним
тоже никогда не бывало.
- Когда умер? - Закричал он.
- Три часа назад. - Ответил Борменталь, не снимая
заснеженной шапки и расстегивая чемодан.
Кто такой умер? - Хмуро и недовольно подумал пес и
сунулся под ноги, - терпеть не могу, когда мечутся.
- Уйди из-под ног! Скорей, скорей, скорей! - Зак-
ричал Филипп Филиппович на все стороны и стал звонить
во все звонки, как показалось псу. Прибежала Зина. -
Зина! К телефону Дарью Петровну записывать, никого не
принимать! Ты нужна. Доктор Борменталь, умоляю вас -
скорей, скорей, скорей!
Не нравится мне, не нравится, - пес обиженно нах-
мурился и стал шляться по квартире, а вся суета сосре-
доточилась в смотровой. Зина оказалась неожиданно в ха-
лате, похожем на саван, и начала бегать из смотровой в
кухню и обратно.
Пойти, что ли, пожрать? Ну их в болото, - решил
пес и вдруг получил сюрприз.
- Шарику ничего не давать, - загремела команда из
смотровой.
- Усмотришь за ним, как же.
- Запереть!
И Шарика заманили и заперли в ванной.
Хамство, - подумал Шарик, сидя в полутемной ванной
комнате, - просто глупо...
И около четверти часа он пробыл в ванной в стран-
ном настроении духа то в злобе, то в каком-то тяжелом
упадке. Все было скучно, неясно...
Ладно, будете вы иметь калоши завтра, многоуважае-
мый Филипп Филиппович, - думал он, - две пары уже приш-
лось прикупить и еще одну купите. Что б вы псов не за-
пирали.
Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и
ясно почему-то вспомнился кусок самой ранней юности -
солнечный необьятный двор у Преображенской заставы, ос-
колки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные псы поб-
родяги.
Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь,
зачем лгать, тосковал пес, сопя носом, - привык. Я
барский пес, интеллегентное существо, отведал лучшей
жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция...
Бред этих злосчастных демократов...
Потом полутьма в ванной стала страшной, он завыл,
бросился на дверь, стал царапаться.
У-у-у! - Как в бочку пролетело по квартире.
Сову раздеру опять - бешено, но бессильно подумал
пес. Затем ослаб, полежал, а когда поднялся, шерсть на
нем встала вдруг дыбом, почему-то в ванне померещились
отвратительные волчьи глаза.
И в разгар муки дверь открылась. Пес вышел, отрях-
нувшись, и угрюмо собрался на кухню, но Зина за ошейник
настойчиво повлекла его в смотровую. Холодок прошел у
пса под сердцем.
Зачем же я понадобился? - Подумал он подозритель-
но, - бок зажил. Ничего не понимаю.
И он поехал лапами по скользкому паркету, так и
был привезен в смотровую. В ней сразу поразило невидан-
ное освещение. Белый шар под потолком сиял до того, что
резало глаза. В белом сиянии стоял жрец и сквозь зубы
напевал про священные берега Нила. Только по смутному
запаху можно было узнать, что это Филипп Филиппович.
Подстриженная его седина скрывалась под белым колпаком,
напоминающим патриарший куколь; божество было все в бе-
лом, а поверх белого, как эпитрахиль, был надет резино-
вый узкий фартук. Руки - в черных перчатках.
В куколе оказался и тяпнутый. Длинный стол был
раскинут, а сбоку придвинули маленький четырехугольный
на блестящей ноге.
Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого и
больше всего за его сегодняшние глаза. Обычно смелые и
прямые, ныне они бегали во все стороны от песьих глаз.
Они были насторожены, фальшивы и в глубине их таилось
нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление.
Пес глянул на него тяжело и пасмурно и ушел в угол.
- Ошейник, Зина, - негромко молвил Филипп Филиппо-
вич, - Только не волнуй его.
У зины мгновенно стали такие же мерзкие глаза, как
у тяпнутого. Она подошла к псу и явно фальшиво поглади-
ла его. Тот с тоской и презрением поглядел на нее.
Что же... Вас трое. Возьмете, если захотите. Толь-
ко стыдно вам... Хоть бы я знал, что будете делать со
мной...
Зина отстегнула ошейник, пес помотал головой,
фыркнул. Тяпнутый вырос перед ним и скверный мутнящий
запах разлился от него.
Фу, гадость... Отчего мне так мутно и страшно... -
Подумал пес и попятился от тяпнутого.
- Скорее, доктор, - нетерпеливо молвил Филипп Фи-
липпович.
Резко и сладко пахнуло в воздухе. Тяпнутый, не
сводя с пса настороженных дрянных глаз, высунул из-за
спины правую руку и быстро ткнул псу в нос ком влажной
ваты. Шарик оторопел, в голове у него легонько закружи-
лось, но он успел еще отпрянуть. Тяпнутый прыгнул за
ним, и вдруг залепил всю морду ватой. Тотчас же заперло
дыхание, но еще раз пес успел вырваться. "Злодей..."
Мелькнуло в голове. "За что?" И еще раз облепили. Тут
неожиданно посреди смотровой представилось озеро, а на
нем в лодках очень веселые загробные небывалые розовые
псы. Ноги лишились костей и согнулись.
- На стол! - Веселым голосом бухнули где-то слова
Филиппа Филипповича и расплылись в оранжевых струях.
Ужас исчез, сменился радостью. Секунды две угасающий
пес любил тяпнутого. Затем весь мир перевернулся дном
кверху и была еще почувствована холодная, но приятная
рука под животом. Потом - ничего.
4.
На узком операционном столе лежал, раскинувшись,
пес Шарик и голова его беспомощно колотилась о белую
клеенчатую подушку. Живот его был выстрижен и теперь
доктор Борменталь, тяжело дыша и спеша, машинкой вьеда-
ясь в шерсть, стриг голову Шарика. Филипп Филиппович,
опершись ладонями на край стола, блестящими, как золо-
тые обода его очков, глазами наблюдал за этой процеду-
рой и говорил взволнованно:
- Иван Арнольдович, самый важный момент - когда я
войду в турецкое седло. Мгновенно,умоляю вас, подайте
отросток и тут же шить. Если там у меня начнет кровото-
чить, потеряем время и пса потеряем. Впрочем, для него
и так никакого шанса нету, - он помолчал, прищуря глаз,
заглянул в как бы насмешливо полуприкрытый глаз пса и
добавил: - а знаете, жалко его. Представьте, я привык к
нему.
Руки он вздымал в это время, как будто благослов-
лял на трудный подвиг злосчастного пса Шарика. Он ста-
рался, чтобы ни одна пылинка не села на черную резину.
Из-под выстриженной шерсти засверкала беловатая
кожа собаки. Борменталь отшвырнул машинку и вооружился
бритвой. Он намылил беспомощную маленькую голову и стал
брить. Сильно хрустело под лезвием, кое-где выступала
кровь. Обрив голову, тяпнутый мокрым бензиновым комоч-
ком обтер ее, затем оголенный живот пса растянул и про-
молвил, отдуваясь: "готово".
Зина открыла кран над раковиной и Борменталь бро-
сился мыть руки. Зина из склянки полила их спиртом.
- Можно мне уйти, Филипп Филиппович? - Спросила
она, боязливо косясь на бритую голову пса.
- Можешь.
Зина пропала. Борменталь засуетился дальше. Легки-
ми марлевыми салфеточками он обложил голову Шарика и
тогда на подушке оказался никем не виданный лысый песий
череп и странная бородатая морда.
Тут шевельнулся жрец. Он выпрямился, глянул на со-
бачью голову и сказал:
- Ну, господи, благослови. Нож.
Борменталь из сверкающей груды на столике вынул
маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он
облекся в такие же черные перчатки, как и жрец.
- Спит? - Спросил Филипп Филиппович.
- Спит.
Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобпели
остренький, колючий блеск и, взмахнув ножичком, он мет-
ко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас
разошлась и из нее брызнула кровь в разные стороны.
Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить
Шарикову рану, затем маленькими, как бы сахарными щип-
чиками зажал ее края и она высохла. На лбу у Борменталя
пузырьками выступил пот. Филипп Филиппович полоснул
второй раз и тело Шарика вдвоем начли разрывать крючь-
ями, ножницами, какими-то скобками. Выскочили розовые и
желтые, плачущие кровавой росой ткани. Филипп Филиппо-
вич вертел ножом в теле, потом крикнул: "ножницы!".
Инструмент мелькнул в руках у тяпнутого, как у фо-
кусника. Филипп Филиппович залез в глубину и в несколь-
ко поворотов вырвал из тела Шарика его семенные железы
с какими-то обрывками. Борменталь, собершенно мокрый от
усердия и волнения, бросился к стеклянной банке и изв-
лек из нее другие, мокрые, обвисшие семенные железы. В
руках у профессора и ассистента запрыгали, завились ко-
роткие влажные струны. Дробно защелкали кривые иглы в
зажимах, семенные железы вшили на место Шариковых. Жрец
отвалился от раны, ткнул в нее комком марли и скомандо-
вал:
- Шейте, доктор, мгновенно кожу, - затем оглянулся
на круглые белые стенные часы. Борменталь минут в 5 за-
шил голову, сломав 3 иглы.
- 14 Минут делали, - сквозь стиснутые зубы пропус-
тил Борменталь и кривой иголкой впился в дряблую кожу.
Затем оба за волновались, как убийцы, которые спешат.
- Нож, - крикнул Филипп Филиппович.
Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после че-
го лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил
фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на
лбу Шарика красный венец. Кожу с бритыми волосами отки-
нули как скальп. Обнажили костяной череп. Филипп Филип-
пович крикнул:
- Трепан!
Борменталь подал ему блестящий коловорот. Кусая
губы, Филипп Филиппович начал втыкать коловорот и выс-
верливать в черепе Шарика маленькие дырочки в сантимет-
ре расстояния одна от другой, так, что они шли кругом
всего черепа. На каждую он тратил не более пяти секунд.
Потом пилой невиданного фасона, сунув ее хвост в первую
дырочку, начал пилить, как выпиливают дамский рукодель-
ный ящик. Череп тихо визжал и трясся. Минуты через три
крышку черепа с Шарика сняли.
Тогда обнажился купол Шарикового мозга - серый с
синеватыми прожилками и красноватыми пятнами. Флипп Фи-
липпович въелся ножницами в оболочки и их вскрыл. Один
раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаз
профессору, и окропил его колпак. Борменталь с торзион-
ным пинцетом, как тигр, бросился зажимать и зажал. Пот
с Борменталя полз потоками и лицо его стало мясистым и
разноцветным. Глаза его метались от рук профессора к
тарелке на инструментальном столе. Филипп же Филиппович
стал положительно страшен. Сипение вырывалось из его
носа, зубы открылись до десен. Он ободрал оболочку с
мозга и пошел куда-то вглубь, выдвигая из вскрытой чаши
полушария мозга. В это время Борменталь начал бледнеть,
одной рукой охватил грудь Шарика и хрипловато сказал:
- Пульс резко падает...
Филипп Филиппович зверски оглянулся на него,
что-то промычал и врезался еще глубже. Борменталь с
хрустом сломал стеклянную ампулку, насосал из нее шприц
и коварно кольнул Шарика где-то у сердца.
- Иду к турецкому седлу, - зарычал Филипп Филиппо-
вич и окровавленными скользкими перчатками выдвинул се-
ро-желтый мозг Шарика из головы. На мгновение он скосил
глаза на морду Шарика, и Борменталь тотчас же сломал
вторую ампулу с желтой жидкостью и вытянул ее в длинный
шприц.
- В сердце? - Робко спросил он.
- Что вы еще спрашиваете? - Злобно заревел профес-
сор, - все равно он уже 5 раз у вас умер. Колите! Разве
мыслимо? - Лицо у него при этом стало, как у вдохновен-
ного разбойника.
Доктор с размаьу легко всадил иглу в сердце пса.
- Живет, но еле-еле, - робко прошептал он.
- Некогда рассуждать тут - живет - не живет, - за-
сипел страшный Филипп Филиппович, - я в седле. Все рав-
но помрет... Ах, ты че... "К берегам священным Ни-
ла...". Придаток давайте.
Борменталь подал ему склянк, в которй болтался на
нитке в жидкости белый комочек. Одной рукой - "не имеет
равных в европе... Ей-богу!", - Смутно подумал Бормен-
таль, - он выхватил болтающийся комочек, а другой, нож-
ницами, выстриг такой же в глубине где-то между распя-
ленными полушариями. Шариков комочек он вышвырнул на
тарелку, а новый заложил в мозг вместе с ниткой и свои-
ми короткими пальцами, ставшими точно чудом тонкими и
гибкими, ухитрился янтарной нитью его там замотать.
После этого он выбросил из головы какие-то распялки,
пинцет, мозг упрятал назад в костяную чашу, откинулся и
уже поспокойнее спросил:
- Умер, конечно?..
- Нитевидный пульс, - ответил Борменталь.
- Еще адреналину.
Профессор оболочками забросал мозг, отпиленную
крышку приложил как по мерке, скальп надвинул и взре-
вел:
- Шейте!
И вот наподушке появилась на окрашенном кровью фо-
не безжизненная потухшая морда Шарика с кольцевой раной
на голове. Тут же Филипп Филиппович отвалился оконча-
тельно, как сытый вампир, сорвал одну перчатку, выбро-
сив из нее облако потной пудры, другую разорвал, швыр-
нул на пол и позвонил, нажав кнопку в стене. Зина поя-
вилась на пороге, отвернувшись, чтобы не видеть Шарика
в крови. Жрец снял меловыми руками окровавленный куколь
и крикнул:
- Папиросу мне сейчас же, Зина. Все свежее белье и
ванну.
Он подбородком лег на край стола, двумя пальцами
раздвинул правое веко пса, заглянул в явно умирающий
глаз и молвил:
- Вот, черт возьми. Не издох. Ну, все равно издох-
нет. Эх, доктор Борменталь, жаль пса, ласковый был, хо-
тя и хитрый.
5.
Из дневника доктора Борменталя
Тонкая, в писчий лист форматом тетрадь. Исписана
почерком Борменталя. На первых двух страницах он акку-
ратен, уборист и четок, в дальнейшем размашист, взвол-
нован, с большим количеством клякс.
22 декабря 1924 г. Понедельник. История болезни.
Лабораторная собака приблизительно двух лет от ро-
ду. Самец. Порода дворняжка. Кличка - Шарик. Шерсть
жидкая, кустами, буроватая, с подпалинами. Хвост цвета
топленого молока. На правом боку следы совершенно за-
жившего ожога. Питание до поступления к профессору пло-
хое, после недельного пребывания - Крайне упитанный.
Вес 8 кг (знак восклицат.). Сердце, легкие, желудок,
температура...
23 Декабря. В 8,30 часов вечера произведена первая
в европе операция по проф. Преображенскому: под хлоро-
форменным наркозом удалены яичники Шарика и вместо них
пересажены мужские яичники с придатками и семенными ка-
натиками, взятыми от скончавшегося за 4 часа, 4 минуты
до операции мужчины 28 лет и сохранявшимися в стерили-
зованной физиологической жидкости п проф. Преображенс-
кому.
Непосредственновслед за сим удален после трепана-
ции череп ной крышки придаток мозга - гипофиз и заменен
человеческим от вышеуказанного мужчины.
Введено 8 кубиков хлороформа, 1 шприц камфары, 2
шприца адреналина в сердце.
Показание к операции: постановка опыта Преобра-
женского с комбинированной пересадкой гипофиза и яичек
для выяснения вопроса о приживаемости гипофиза, а в
дальнейшем и о его влиянии на омоложение организма у
людей.
Оперировал проф. Ф. Ф. Преображенский.
Ассистировал д-р и. А. Борменталь.
В ночь после операции: грозные повторные падения
пульса. Ожидание смертельного исхода. Громадные дозы
камфары по Преображенскому.
24 Декабря. Утром - улучшение. Дыхание учащено
вдвое, температура 42. Камфара, кофеин под кожу.
25 Декабря. Вновь ухудшение. Пульс еле прощупыва-
ется, похолодание конечностей, зрачки не реагируют. Ад-
реналин в сердце, камфара по Преображенскому, физиоло-
гический раствор в вену.
26 Декабря. Некоторое улучшение. Пульс 180, дыха-
ние 92, температура 41. Камфара, питание клизмами.
27 Декабря. Пульс 152, дыхание 50, температура
39,8, зрачки реагируют. Камфара под кожу.
28 Декабря. Значительное улучшение. В полдень вне-
запный проливной пот, температура 37,0. Операционные
раны в прежнем состоянии. Перевязка. Появился аппетит.
Питание жидкое.
29 Декабря. Внезапно обнаружено выпадение шерсти
на лбу и на боках туловища. Вызваны для консультации:
профессор по кафедре кожных болезней василий васильевич
бундарев и директор Московского ветеринарного показа-
тельного института. Ими случай признан неописанным в
литературе. Диагностика осталась неустановленной. Тем-
пература - 37,0.
(Запись карандашом)
Вечером появился первый лай (8 ч. 15 Мин.). Обра-
щает внимание резкое изменение тембра и понижение тона.
Лай вместо слова "гау-гау" на слоги "а-о", по окраске
отдаленно напоминает стон.
30 Декабря. Выпадение шерсти приняло характер об-
щего облысения. Взвешивание дало неожиданный результат
- 30 кг за счет роста (удлинение) костей. Пес по-преж-
нему лежит.
31 Декабря. Колоссальный аппетит.
(В тетради - клякса. После кляксы торопливым по-
черком).
В 12 ч. 12 Мин. Дня пес отчетливо пролаял а-б-ыр.
(В тетради перерыв и дальше, очевидно, по ошибке
от волнения написано):
1 декабря. (Перечеркнуто, поправлено) 1 января
1925 г. Фотографирован утром. Счастливо лает "абыр",
повторяя это слово громко и как бы радостно. В 3 часа
дня (крупными буквами) засмеялся, вызвав обморок гор-
ничной зины. Вечером произнес 8 раз подряд слово
"абыр-валг", "абыр".
(Косыми буквами карандашом): профессор расшифровал
слово "абыр-валг", оно означает "главрыба"... Что-то
чудовищ...
2 Января. Фотографирован во время улыбки при маг-
нии. Встал с постели и уверенно держался полчаса на
задних лапах. Моего почти роста.
(В тетради вкладной лист).
Русская наука чуть не понесла тяжелую утрату.
История болезни профессора ф. Ф. Преображенского.
В 1 час 13 мин. - Глубокий обморок с проф. Преоб-
раженским. При падении ударился головой о палку стула.
Т-а.
В моем и зины присутствии пес (если псом, конечно,
можно назвать) обругал проф. Преображенского по матери.
******
(Перерыв в записях).
******
6 Января. (То карандашом, то фиолетовыми чернилами).
Сегодня после того, как у него отвалился хвост, он
произнес совершенно отчетливо слово "пивная". Работает
фонограф. Черт знает - что такое.
******
Я теряюсь.
******
Прием у профессора прекращен. Начиная с 5-ти час.
Дня из смотровой, где расхаживает это существо, слышит-
ся явственно вульгарная ругань и слова "еще парочку".
7 Января. Он произносит очень много слов: "извоз-
чик", "мест нету", "вечерняя газета", "лучший подарок
детям" и все бранные слова, какие только существуют в
русском лексиконе.
Вид его странен. Шерсть осталась только на голове,
на подбородке и на груди. В остальном он лыс, с дряблой
кожей. В области половых органов формирующийся мужчина.
Череп увеличился значительно. Лоб скошен и низок.
******
Ей-богу, я с ума сойду.
******
Филипп Филиппович все еще чувствует себя плохо.
Большинство наблюдений веду я. (Фонограф, фотографии).
******
По городу расплылись слухи.
******
Последствия неисчислимые. Сегодня днем весь переу-
лок был полон какими-то бездельниками и старухами. Зе-
ваки стоят и сейчас еще под окнами. В утренних газетах
появилась удивиТельная заметка "слухи о марсианине в
обуховом переулке ни на чем не основаны. Они распущены
торговцами с Сухаревки и будут строго наказаны". - О
каком, к черту, марсианине? Ведь это - кошмар.
******
Еще лучше в "вечерней" - написали, что родился ре-
бенок, который играет на скрипке. Тут же рисунок -
скрипка и моя фотографическая карточка и под ней под-
пись: "проф. ПреображенсКий, делавший кесарево сечение
у матери". Это - что-то неописуемое... Он говорит новое
слово "милиционер".
******
Оказывается, Дарья Петровна была в меня влюблена и
свистнула карточку из альбома Филиппа Филипповича. Пос-
ле того, как прогнал репортеров, один из них пролез на
кухню и т.д.
******
Что творится во время приема! Сегодня было 82
звонка. Телефон выключен. Бездетные дамы с ума сошли и
идут...
******
В полном составе домком во главе со Швондером. За-
чем - сами не знают.
8 Января. Поздним вечером поставили диагноз. Фи-
липп Филиппович, как истый ученый, признал свою ошибку
- перемена гипофиза дает не омоложение, а полное очело-
вечение (подчеркнуто три раза). От этого его изумитель-
ное, потрясающее открытие не становится ничуть меньше.
Тот сегодня впервые прошелся по квартире. Смеялся
в коридоре, глядя на
он проследовал в кабинет. Он стойко держится
на задних лапах
сложенного мужчины.
Смеялся в кабинете. Улыбка его неприятна и как бы
искусственна. Затем он почесал затылок, огляделся и я
записал новое отчетливо
произнесенное слово: "буржуи". Ругался. Ругань эта
методическая, беспрерывная и, по-видимому, совершенно
бессмысленная. Она носит несколько фонографический ха-
рактер: как будто это существо где-то раньше слышало
бранные слова, автоматически подсознательно занесло их
в свой мозг и теперь изрыгает их пачками. А впрочем, я
не психиатр, черт меня возьми.
На Филиппа Филипповича брань производит почему-то
удивительно тягостное впечатление. Бывают моменты, ког-
да он выходит из сдержанного и холодного наблюдения но-
вых явлений и как бы теряет терпение. Так, в момент ру-
гани он вдруг нервно выкрикнул:
- Перестань!
Это не произвело никакого эффекта.
После прогулки в кабинете, общими усилиями Шарик
был водворен в смотровую.
После этого мы имели совещание с Филиппом Филиппо-
вичем. Впервые, я должен сознаться, видел я этого уве-
ренного и поразительно умного человека растерянным. На-
певая по своему обыкновению, он спросил: "что же мы те-
перь будем делать?" И сам же ответил буквально так:
"москвошвея, да... От севильи до Гренады. Москвошвея,
дорогой доктор...". Я ничего не понял. Он пояснил: - "я
вас прошу, Иван Арнольдович, купить ему белье, штаны и
пиджак".
9 Января. Лексикон обогащается каждые пять минут
(в среднем) новым словом, с сегодняшнего утра, и фраза-
ми. Похоже, что они, замерзшие в сознании, оттаивают и
выходят. Вышедшее слово остается в употреблении. Со
вчерашнего вечера фонографом отмечены: "не толкайся",
"подлец", "слезай с подножки", "я тебе покажу", "приз-
нание америки", "примус".
10 Января. Произошло одевание. Нижнюю сорочку поз-
волил надеть на себя охотно, даже весело смеясь. От
кальсон отказался, выразив протест хриплыми криками: "в
очередь, сукины дети, в очередь!" Был одет. Носки ему
велики.
(В тетради какие-то схематические рисунки, по всем
признакам изображающие превращение собачьей ноги в че-
ловеческую).
Удлиняется задняя половина скелета стопы (planta).
Вытягивание пальцев. Когти.
Повторное систематическое обучение посещения убор-
ной. Прислуга совершенно подавлена.
Но следует отметить понятливость существа. Дело
вполне идет на лад.
11 Января. Совершенно примирился со штанами. Про-
изнес длинную веселую фразу: "дай папиросочку, - у тебя
брюки в полосочку".
Шерсть на голове - слабая, шелковистая. Легко спу-
тать с волосами. Но подпалины остались на темени. Се-
годня облез последний пух с ушей. Колоссальный аппетит.
С увлечением ест селедку.
В 5 часов дня событие: впервые слова, произнесен-
ные существом, не были оторваны от окружающих явлений,
а явились реакцией на них. Именно: когда профессор при-
казал ему: "не бросай обьедки на пол" - неожиданно от-
ветил: "отлезь, гнида".
Филипп Филиппович был поражен, потом оправился и
сказал:
- Если ты еще раз позволишь себе обругать меня или
доктора, тебе влетит.
Я фотографировал в это мгновение Шарика. Ручаюсь,
что он понял слова профессора. Угрюмая тень легла на
его лицо. Поглядел исподлобья довольно раздраженно, но
стих.
Ура, он понимает!
12 Января. Закладывание рук в карманы штанов. Оту-
чаем от ругани. Свистал "ой, яблочко". Поддерживает
разговор.
Я не могу удержаться от нескольких гипотез: к чер-
тям омоложение пока что. Другое неизмеримо более важ-
ное: изумительный опыт проф. Преображенского раскрыл
одну из тайн человеческого мозга. Отныне загадочная
функция гипофиза - мозгового придатка - раз'яснена. Он
определяет человеческий облик. Его гормоны можно наз-
вать важнейшими в организме - гормонами облика. Новая
область открывается в науке: безо всякой реторты Фауста
создан гомункул. Скальпель хирурга вызвал к жизни новую
человеческую единицу. Проф. Преображенский вы - творец.
(Клякса).
Впрочем, я уклонился в сторону... Итак, он поддер-
живает разговор. По моему предположению дело обстоит
так: прижившийся гипофиз открыл центр речи в собачьем
мозгу и слова хлынули потоком. По-моему, перед нами
оживший развернувшийся мозг, а не мозг вновь созданный.
О, дивное подтверждение эволюционной теории! О, цепь
величайшая от пса до менделеева-химика! Еще моя гипоте-
за: мозг Шарика в собачьем периоде его жизни накопил
бездну понятий. Все слова, которыми он начал опериро-
вать в первую очередь, - уличные слова, он их слышал и
затаил в мозгу. Теперь, проходя по улице, я с тайным
ужасом смотрю на встречных псов. Бог их знает, что у
них таится в мозгах.
******
Шарик читал. Читал (3 восклицательных знака). Это
я догадался. По главрыбе. Именно с конца читал. И я да-
же знаю, где разрешение этой загадки: в перерезке зри-
тельных нервов собаки.
******
Что в москве творится - уму не постижимо челове-
ческому. Семь сухаревских торговцев уже сидят за расп-
ространение слухов о светопреставлении, которое навлек-
ли большевики. Дарья Петровна говорила и даже точно на-
зывала число: 28 ноября 1925 года, в день преподобного
мученика стефана земля налетит на небесную ось... Ка-
кие-то жулики уже читают лекции. Такой кабак мы сделали
с этим гипофизом, что хоть вон беги из квартиры. Я пе-
реехал к Преображенскому по его просьбе и ночую в при-
емной с Шариком. Смотровая превращена в приемную. Швон-
дер оказался прав. Домком злорадствует. В шкафах ни од-
ного стекла, потому что прыгал. Еле отучили.
******
С Филиппом Филипповичем что-то странное делается.
Когда я ему рассказал о своих гипотезах и о надежде
развить Шарика в очень высокую психическую личность, он
хмыкнул и ответил: "вы думаете?" Тон его зловещий. Неу-
жели я ошибся? Старик что-то придумал. Пока я вожусь с
историей болезни, он сидит над историей того человека,
от которого мы взяли гипофиз.
******
(В тетради вкладной лист.)
Клим Григорьевич Чугункин, 25 лет, холост.Беспар-
тийный, сочувствующий. Судился 3 раза и оправдан: в
первый раз благодаря
недостатку улик, второй раз происхождение спасло,
в третий раз - условно каторга на 15 лет. Кражи. Про-
фессия - игра на балалайке по трактирам.
Маленького роста, плохо сложен. Печень расширена
(алкоголь). Причина смерти - удар ножом в сердце в пив-
ной ("стоп-сигнал", у Преображенской заставы).
******
Старик, не отрываясь, сидит над климовской бо-
лезнью. Не понимаю в чем дело. Бурчал что-то насчет то-
го, что вот не догадался осмотреть в паталого-анатоми-
ческом весь труп чугункина. В чем дело - не понимаю. Не
все ли равно чей гипофиз?
17 Января. Не записывал несколько дней: болел инф-
люэнцей. За это время облик окончательно сложился.
А) совершенный человек по строению тела;
б) вес около трех пудов;
в) рост маленький;
г) голова маленькая;
Д) начал курить;
е) ест человеческую пищу;
Ж) одевается самостоятельно;
з) гладко ведет разговор.
******
Вот так гипофиз (клякса).
******
Этим историю болезни заканчиваю. Перед нами новый
организм; наблюдать его нужно с начала.
Приложение: стенограммы речи, записи фонографа,
фотографические снимки.
Подпись: ассистент профессора ф. Ф. Преображенского
Доктор Борменталь.
Был зимний вечер. Конец января. Предобеденное,
предприемное время. На притолоке у двери в приемную ви-
сел белый лист бумаги, на коем рукою Филиппа Филиппови-
ча было написано:
"Семечки есть в квартире запрещаю".
Ф. Преображенский.
И синим карандащом крупными, как пирожные, буквами
рукой Борменталя:
"Игра на музыкальных инструментах от пяти часов
дня до семи часов утра воспрещается".
Затем рукой Зины:
"Когда вернетесь, скажите Филиппу Филипповичу: я
не знаю - куда он ушел. Федор говорил, что со Швонде-
ром".
Рукой Преображенского:
"Сто лет буду ждать стекольщика?"
Рукой Дарьи Петровны (печатно):
"Зина ушла в магазин, сказала, приведет".
