|
Воропанов В.
/ В. Воропанов // Красный Север. – 1995. – 6 дек. – С. 3 : ил.
Вологодская земля известна многими поэтам. И классикам и современниками. Но именно поэзия Николая Рубцова привлекает к себе наибольшее внимание художников. И особенно графиков. Может быть, оттого, что рубцовские стихи, даже его отдельные фразы и словосочетания, сами по себе формируют не просто слышимые, но и видимые образы. Ясные отточенные по форме, ассоциативные по смыслу и ощущению. Вспомним эти строки: вода недвижнее стекла, безвестные ивы мои, померкшая звездная люстра, лошадь белая в небе темном, спокойных звезд безбрежное мерцанье, листья осенние где-то во мгле мирозданья…» Все это так близко выверенной графической линии карандаша, пера или граверного штихеля. Можно сказать, что с графикой Рубцову повезло. Стиль его собственной поэзии защитил книги от банальных и официально-скучных иллюстраций. Если они есть, то изредка встречаются в каких-то безымянных изданиях. Не на родине. В тоненьких книжках на плохой бумаге. А почти все вологодские сборники отличаются бережной заботливостью составителей искренним творческим сопереживанием художников. Но так уж случается в нашей жизни, что сам поэт так и не увидел этих полновесных, художественно оформленных сборников. Только в 1973 году вышла книга «Последний пароход» с иллюстрациями В. Сергеева. В 1974 году были выполнены гравюры Г. и Н. Бурмагиных к «Избранной лирике» в «Библиотеке северной поэзии». К 1976 году – ксилографии В.Сергеева к сборнику «Подорожники», позднее – его же гравюры на дереве к книге «Видения на холме». В 1983 году мы увидели иллюстрации Ю. Воронова к сборнику «Воспоминания о Рубцове». Вот только основные вехи начавшегося пути графического осмысления поэзии и личности Николая Рубцова. Каждый их художников по-своему переживает и творчески осмысляет поэтическое наследие. Но, возможно, только в графике В.Сергеева рубцовские мотивы заняли столь исключительное место. Именно его гравюры на дереве особенно близки стихам. Сергеев мыслит особенно. В своих композициях он совмещает прошлое и современное, близкое и дальнее, конкретное и метафорически-иносказательное. Как в поэзии Рубцова. Через все циклы иллюстраций художника проходит излюбленный лирический герой поэта. Это – его «отрок». То ли преклоняющий свои колена перед простым кустиком в постижении истины бытия, то ли скачущий на коне в ночном небе. Смотришь на гравюры и думаешь: «А что? Отражение в воде прекрасного белоснежного храма или его современный вид, полный следов разрушения. И сколько лет этим старым искореженным деревьям? И этим облакам? И этим радугам?» Свои гравюры Сергеев режет на дереве с тончайшими нюансами деталей. С каждой веточкой, с каждым извивом тонкой былинки. Но дальше, через мост, через поле или реку... он строит некий поэтический образ инобытия тонкого душевного состояния человека и природы. Малое в нем переплетается с большим и вечным. Тонкие штрихи напевных линий соседствуют с мощными темными силуэтами и пятнами облаков, храмов, стен, холмов. На обложке книги сплетается венок из полевых цветов. Как стихи. Из слов и образов души. Графическое решение рубцовской лирики в ксилографиях Бурмагиных другое. Оно может показаться более сдержанным, даже каким-то прозаическим. Их работы как бы «заземлены» милыми приметами малой родины поэта. На суперобложке, фронтисписе и четырех шмуцтитулах «Избранной лирики» из отдельных деталей собирается единый образ поэтического мира нашей северной деревни. Как у Рубцова: «Тихая моя родина! Ивы, река, соловьи...» Так и у Бурмагиных. С особой любовью к избранным мотивам, деталям и чертам неспешного быта они постепенно подходят к подспудно проступающей, щемящей ноте вневременности и одновременной быстротечности всего происходящего. В гравюрах мы видим деревенский двор с высоким деревом, колодец, лошадь. Но вот колокол на ветке олицетворяет для нас саму память. А пролетающие журавли- мечту, уход молодости и друзей. На страничной иллюстрации мальчишка затерялся среди высоких полевых цветов. Его освещенное лицо, поднятые в радостном восторге руки как бы передают душевное состояние, выраженное в стихах: «Перед всем старинным белым светом я клянусь: душа моя чиста». И книжные, и станковые графические листы многих вологодских художников посвящены рубцовским мотивам. Грустно-лирическая, поэтическая нота пронизывает лучшие рисунки В. Едемского из серии «Северная деревня», «Последние лошади», ксилографии и офорты. Художник видит мир с особой наивной верой в добро, романтической искренностью, открытой веселостью. Что также свойственно поэзии Рубцова. Особенно его ранним стихам. Таковы работы В.Едемского – «Воспоминание о детстве», «Одуванчики», «От грозы», «Осенняя пора», «Жеребенок». Именно с рубцовских мотивов началось зрелое творчество графика и живописца Ю.Воронова. Его дипломной работой в московском Суриковском институте в 1981 году стала серия цветных линогравюр «Лирика Рубцова». Тогда для его преподавателей и сокурсников подобный выбор казался странным. Какой-то провинциальный, мало кому известный поэт! Да еще эта деревня! Вот бы классика. Или лучше что-нибудь о передовом рабочем классе или трудовой молодежи... Прошли годы. В фондах галереи и в мастерской художника становится все больше работ, прямо или опосредованно связанных с поэзией. Это и рисунки с родины Рубцова, и картины, раскрывающие сложные философски-ассоциативные ощущения мира. Ощущения себя, истории, сегодняшней непростой жизни. Одна из лучших работ у Ю.Воронова – черно-белый портрет поэта, выполненный в 1983 году в технике мелорельефа. Тревожно-задумчивый Рубцов изображен на фоне вологодского пейзажа с рекой, мостом и старинной набережной. Вдалеке видны колокольня и Софийский собор. А в небе, как будто над головой поэта, разметалось, разыгралось сияние из растрепанных ветром облаков. Все просто, резко-контрастно. Но впечатляюще найденной композицией и выразительным характером одухотворенного лица поэта художник соединил неразрывной связью вечную старину родного города и вневременность настоящего таланта.
|
 |
