Попов Н. В.
Николай Рубцов в воспоминаниях друзей : ранее не опубл. стихотворения и материалы

/ Н. Попов ; [худож.: И. А. Озеров]. – М. : Центрполиграф, 2008. – 252, [2] с.

Из содерж.:
Январская земляника / А. Азовский. – С. 102-109;

Беру с полки заветную книжицу «Звезда полей». Действительно – звезда. И не только – полей! На титульном листе надпись: «Дорогому другу Толе Азовскому от Николая Рубцова». И дата 2 июня 1967 года. Нет, познакомился я с ним немного раньше, и сначала–с его стихами. Что сказать о первом знакомстве? Где-то я читал о Есенине, что когда появились в печати его стихи, то любители поэзии набросились на них, «как на свежую землянику в январе». Вот такой «земляникой» показались мне и стихи Николая Рубцова при первом знакомстве с ними. А было это в середине шестидесятых. Жил я тогда в Свердловске, где, как, вероятно, и по всей стране того времени, было слишком много шума вокруг так называемой эстрадной поэзии. Конкурировало тогда с этим направлением в нашей изящной словесности еще одно – интеллектуальная поэзия.

Что говорить, шуму тогда было много. Особенно – среди молодых поэтов. На наших литературных четвергах за огромным круглым столом библиотеки свердловского Дома работников искусств спорили до хрипоты, а то и чуть не до кулаков дело доходило: каждый отстаивал свою точку зрения, каждый пророческой убежденностью указывал, как писать надо. Большинство евтушенко-вознесенско-рождественского направления жаркими сторонниками были, другие – винокуро-тарковскую поэзию на щит поднимали, третьи пели в кулуарах что-то книжно-романтическое из Новеллы Матвеевой.

И вот как-то после очередного «четвертования» вышли мы с Юрием Трейстером на воздух освежиться немножко от жарких баталий. Вдруг Юрий сказал:

– Спорим, спорим... А может, так писать надо? – И тихо, но очень выразительно прочитал:

В горнице моей светло.
Это – от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды...

Меня будто током пробило. Так неожиданно, так до мороза по коже прозвучали эти бесхитростные строки.

– Чьи это? Неужели твои?

– Да что ты! Это – Николай Рубцов. В последнем номере «Юности».

Немногих тогда еще захватила эта рубцовская «земляника», но сторонники сразу же нашлись. И жаркие! В том числе – я. А вот после публикации в «Октябре» имя Николая Рубцова уже твердо вошло в наши горячечные споры. Тогда открыли мы и Владимира Соколова, и Бориса Примерова, и Анатолия Передреева, и многих других поэтов, на которых раньше и внимания не обращали.

Лично же с Николаем Рубцовым я познакомился года через два в буйных стенах общежития Литинститута. Случилось так, что сессии нашего курса заочного отделения и четвертого, на котором учился Николай, проходили одновременно. Студенты-заочники держались тогда в отношениях с собратьями-очниками довольно воинственно и настырно, стараясь во всем их перехлестнуть. Разве только с некоторыми дружили.

Для меня близким из этих «некоторых» был Саша Петров, земляк-уралец. Сошлись мы с ним из-за одинакового отношения к поэзии Рубцова. И вот однажды Саша говорит:

– Хочешь с Рубцовым познакомиться? Лично! – На последнее слово он специально нажал.

Я долго смотрел на его цыганскую шевелюру и нерешительно молчал. В голове переталкивались недоверчивые мысли: разыгрываешь, мол, землячок? Так я и без розыгрыша согласен.

– Да ты что, не понял, о ком говорю?

– Да ладно тебе, – все еще не верил я.

А надо сказать, что у Рубцова тогда только-только вышла в свет «Звезда полей», сразу же очень крепко тряхнувшая тогдашний поэтический мир, и автор ее для меня, опубликовавшего к тому времени лишь куцую подборку в журнале «Урал» да несколько стихотворений в свердловской прессе, казался недосягаемым. Мне как-то не верилось, что Рубцов – мой современник, что с ним можно, как Саша сказал, познакомиться лично, что и он учится у тех же профессоров, что и я. Убедившись наконец, что Саша не врет, я заволновался:

– А удобно ли? А не пошлет ли он подальше?

– Да что ты, Николай – простецкий парень. Я тут вот (а стояли мы в общежитском коридоре, возле кухни) картошечку в мундирах сообразил. Так что и порубаем с ним вместе.

– Ну уж нет. На готовенькое я не согласен. Ты пока доваривай картошку, а я мигом в магазин сбегаю. Знакомиться, так уж по-русски.

«Звезды полей» к тому времени у меня еще не было – нигде не мог купить. А тут... Выскакиваю из общаги, и только направо к магазину повернул, как навстречу от троллейбусной остановки – Юрка Конецкий, еще один дружок из Свердловска. Здороваюсь, а 1 в руках у него – рубцовская книжка. Читал, видимо, в троллейбусе.

– Ты иди в нашу комнату! Лишь у вахты не задерживайся, будто и ты – свой. А я сейчас в магазин сбегаю. Отметим твой приезд. – У Юрки аж глаза заблестели от такого гостеприимства. – Это у тебя что, Рубцов? Дай-ка. Пока в очереди за бутылкой стою, посмотрю ее.

Милый Юрка от предвкушения застолья и Рубцова не пожалел!

В свою комнату я конечно же не спешил, со свертками отправясь к Саше на кухню. В комнате, куда мы вошли, Рубцов сидел один. Сплошными, как без зрачков, черными глазами. Николай скользнул по мне, по сверткам, торчащим из-под каждой руки, и вопросительно уставился на Петрова.

– Вот знакомься. – Саша поставил прихваченную довольно грязным полотенцем, исходящую паром кастрюлю. – Толик Азовский, мой земляк. На втором курсе учится. Свой парень.

Николай встал и подал мне маленькую руку крепкой кости, просто сказав:

– Рубцов. – Потом, вероятно почувствовав, что фамилия прозвучала не к месту, помягче добавил: – Николай.

– Знаю, – задето буркнул я и, почему-то сразу перейдя на ты, пояснил: – Давно за тобой слежу. И в «Юности», и в «Октябре». Даже книгу твою раздобыл. – Я непроизвольно хлопнул по карману пиджака.

– А ну-ка дай. – В голосе Рубцова прозвучало резковатое нетерпение.

Я протянул «Звезду полей» и... просто опешил. Николай резко, одним движением, вытряхнул книгу из суперобложки и довольно зло разорвал ее на мелкие кусочки. Я выхватил у него оголенную книгу и быстро засунул обратно в карман, подумав, что ее ждет та же участь. В Литинституте все бывает.

– Не бойся, не изорву, – успокаивающе усмехнулся Рубцов, видя, с какой торопливостью я застегиваю карман на пуговку. – Рисунок на обложке просто ужас. Вот я по мере сил и борюсь с ним.

Николай вдруг стал смеяться до того звонко, что не поддержать его было просто невозможно. А рисунок тот был действительно не блестящим. Своим кубистско-абстрактным нагромождением деталей он ну никак не выражал такой простой русской книги.

Сели за стол. Николай оказался не очень разговорчивым собеседником, больше гмыканьем поддерживая наш с Сашкой треп. Но на анекдоты, особенно если они не слишком заумные, реагировал всегда безотказно своим колокольчиковым смехом. И можно бы сказать, что ужин проходил вполне задушевно, если бы я, увлекаясь иногда своей болтовней, не замечал на себе его серьезный, оценивающий взгляд. Как я убедился потом, болтунов, особливо «дюже ученых», он терпеть не мог.

Помню, при одном застолье, довольно обширном во всех отношениях, возник такой «научный» разговор о нашей родной литературе, такие мудреные словечки блистали в нем, что без толкового словаря не сразу все поймешь. Особенно один наглаженный товарищ старался. Уж так своей эрудицией сыпал, что никому и слова сказать не давал. Да и где ж еще мог высказать свои умные мысли? Печатать его интеллектуальную поэзию почему-то не спешили, а выразиться, просветить кого-то (хоть бы нас, темных) ему очень хотелось. Не зря же еще до Литинститута вуз кончил! Вот и распускал перед нами перышки всех цветов. А Николай слушал, слушал примерно час, да как вдруг выдал какой-то монолог минут на пять, состоящий из одних философских терминов, что отглаженный товарищ аж привял у нас на глазах, совсем серым стал.

Летели годы... Многое было в них, но почти на всех сессиях я встречался с Николаем Рубцовым. Одно время даже в одной комнате жили. И был он совсем не таким, каким представляют его сейчас во многих воспоминаниях: де мрачный и сложный был... Мне кажется, более простого человека в общежитии и не было тогда. Случалось, конечно, при нашей-то шумной жизни, и с ним иногда, ну да с кем не бывает... А вообще с людьми малознакомыми он держался осторожно и чаще всего – замкнуто. Но уж если принимал кого за своего, то у него и мыслей о какой-то «загадочной личности» возникнуть не могло. Просто умел он избегать разговоров о себе и прошлой жизни. Но ведь и он живой человек, из которого кое-что «выковырнуть» можно было. Помню, рассказал ему однажды, как с его стихами познакомился. И попросил припомнить, где и как написал стихотворение «В горнице». Его высокий смугловатый лоб сразу посветлел, сплошные черные глаза потеплели.

– В лесу грибы собирал. Рыжиков тогда много было. Целый короб набрал и присел покурить. Сижу, думаю о разном. На душе грустно и хорошо. Маму вспомнил. Лицо ее совсем забыл, но вот кажется все, что оно грустным и светлым у нее было. Тут и слова пришли...

Надо признаться, что о грибах мы толковать могли бесконечно. Как начнем про грузди, обабки, рыжики, синявки, – другие из комнаты уходили: слюнки текли. Приходилось иногда кое-что даже изменять в родных местах. У нас, в бажовских, полевских лесах, никогда рыжиков много не водилось, а в рассказах я их иногда ведрами домой приносил. Ну, да кто уж в таких делах без греха...

Видел я Николая и в порыве творческой радости. Заскакивает как-то в комнату и аж сияет весь.

– Слушай, я экспромт сочинил, пока в троллейбусе ехал! – закричал он прямо с порога. – «Я уплыву на пароходе, потом поеду на подводе»...

Не можем мы, пишущие, чутко-осторожными друг к другу быть. Если что не по тебе, надо сразу же правду-матку высказать. Да погорячее, чтобы «дошло». Вот и я тогда... Еще не утихло радостное, стосковавшееся «И буду жить в своем народе!», а я уже с замечанием:

– Что это у тебя за строка «Потом еще на чем-то вроде»? Для рифмы, что ли?

Радостное возбуждение у Николая сразу на убыль пошло. Смотрит на меня своими сплошными глазами: что, мол, тут непонятного? А затем тихо так говорит:

– Да как ты не поймешь? Я ведь не знаю сейчас, что там за оказия мне подвернется.

Помню Николая и беззащитно-грустным. Как-то после окончания сессии собирался я домой. Николай почему-то не торопился в свою Вологду. Сидим вдвоем, не спеша «посошок» потягиваем. Грустно было. Под настроение я и пожаловался, что дома не все у меня ладно: жена болеет, квартиры своей нет... Николай сочувственно помалкивал. Потом тяжко вздохнул:

– Ничего. Обойдется. У тебя хоть какой-то, да все же тыл есть. Ждут тебя. А у меня и того нет – как говорится, ни дома, ни лома. Ехать бы вот надо, а к кому, кто ждет? По друзьям все мотаюсь. Надоел, поди, всем до чертиков...

Как резанули меня эти слова... Впервые слышал от него такое откровение. Никогда не жаловался он на свое житье-бытье. Захотелось как-то помочь ему, забрав с собой. А – куда? Сам у тещи на гнилых зубах жил, языком ее неласковым прикрывался.

О том, как читал Николай Рубцов свои стихи, написано много. Не стоит повторяться. Действительно, это было какое-то «действо». Скажу только, что когда он увлекался чтением, то терпеть не мог, чтобы ему хоть чем-то мешали. Резким и злым тогда становился. Мог и запустить чем-нибудь в мешавшего, а то и просто прогнать всех слушателей к чертям.

В последний раз я видел Николая радостным – сдал госэкзамены! Выскочил из двери, за которой сидела комиссия, и, как мальчишка, во всю глотку заголосил «ура»! Всех встречных и поперечных обнимал. Да и как было не радоваться, если он из всего своего рода первым высшее образование получил!