Коренева М.
Он любил высоту

/ М. Коренева // Вологодская неделя. – 2005. – 10 февр. ( № 5). – С. 14. – (Классики и современники).

ОПЯТЬ ЗИМА, ОПЯТЬ МОРОЗ. В ЭТО ВРЕМЯ ГОДА ПОГИБ НИКОЛАЙ РУБЦОВ, И ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ЭТОМ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОМ ЧЕЛОВЕКЕ ВНОВЬ БЕРЕДЯТ ДУШУ

Иду из центра Вологды домой самым коротким путем, по улице Козленской, и на перекрестке с улицей Яшина, по привычке задерживаюсь взглядом на доме, где жил Николай Рубцов.
Почему я не знала поэта в лицо? Ведь в те годы, когда он приехал в Вологду жить, я училась в пединституте на филфаке, и он наверняка приходил к нам на литературные вечера вместе с другими поэтами. Но я помню только, как выступали Виктор Коротаев, Анатолий Гусев, Борис Чулков, Сергей Вику-лов. В конце концов, я могла бы не раз встретиться с ним, потому что частенько забегала в тот дом на улице Яшина и открывала ту же дверь, что и он.
Зоя Николаевна Богачева жила с Николаем Рубцовым в одном доме, этажом ниже. И я несколько лет назад пришла к ней с просьбой поделиться своими воспоминаниями о поэте. Вот ее рассказ.
- Николай Михайлович, - рассказывала Зоя Николаевна, - поселился на пятом этаже, а мы с мужем Алексеем жили на четвертом, и познакомились мы ближе благодаря тому, что нас как-то Николай затопил... Он подружился с Алексеем. Да, пожалуй, и признавал из соседей только его да меня. Отчество у Алексея было Сергеевич, но Николай почему-то звал: Алексей Ваныч. И переубедить его было невозможно. Часто мне говаривал Николай, что и квартиру ему дали на пятом этаже, чтобы сверху все было видно. Ему нужна была высота. Ему очень нравилось, что он живет высоко. Стихи писал на балконе. Иногда приходил ко мне и говорил: «Зоя, почитай». И протягивал мне листочек. Я читала, а потом каждый раз хвалила. А он в ответ молча улыбался, и все. И вообще он был малоразговорчивый, но компанию мог составить хорошую. Как-то я попросила: «Николай Михайлович, у Алексея скоро день рождения, приходите поиграть». Он пришел и принес большой баян. И полилось: «Играй, мой баян, и скажи всем друзьям...»
Иногда приходил посидеть просто так. Сядет и молчит. Просто смотрит по сторонам и молчит.
- А может, - вмешиваюсь в рассказ Зои Николаевны, - есть он хотел, ведь жил-то не ахти как хорошо?
- Кто знает, - ответила она, - может, и голоден бывал, всякое было в его неустроенной жизни.
- А ты ему не предлагала поесть чего-нибудь? - не унималась я.
- Нет, не предлагала. Да он бы и не стал.
- Ну, а все-таки, если бы ты предложила, то, может, и стал бы есть.
- Нет, - ответила моя родственница твердо, - не стал бы. По характеру он был такой, что не стал бы. Вот придет и сидит молча, иногда не снимая рукавиц, пальто и шапки. Закроет глаза и все думает. Посидит-посидит и скажет: «Ну, надо идти». Я его всегда напутствовала словами: «Приходите, Николай Михайлович, еще».
Замкнутый он все-таки был. А животных любил. Когда завел кошку, то не уснет, пока не найдет ее вечером.
Я работала в горбольнице, и как-то привела к Николаю женщину, лечившуюся у меня. Она показала ему свои стихи. Ответ его был такой: «Ваши стихи никуда не годятся. Их надо обработать».
Вообще-то, если быть откровенной, то он в свою квартиру пускал неохотно, может, из-за того, что быт был неустроен, хотя к нам приходил постоянно. 
Когда же познакомился с Людой, то весь переменился, стал более жизнерадостен, как-то даже моложе стал выглядеть. Ходили они всегда под руку, вместе. Вообще-то, она груба была с ним. Но он стремился с ней жить. Я как-то спросила: «Люда, почему ты к нему плохо относишься?» А она мне: «Я еще ему покажу!» Я ей сказала тогда: «Если у вас все так плохо, то уйди от него». Она ответила: «А это мое дело, не указывайте». Я ей говорю: «Дочку к себе бы взяла жить». Она сказала: «Пока нельзя».
Как-то его привезли в больницу, был поврежден нерв левой руки. Если б ты знала, как он рвался к ней из больницы! Любил он ее!
Как и всякий русский человек, любил выпить. Добрый был. Любил угощать вином Алексея. Как-то пришел к нам, принec баян, выпил стопку и сказал: «А я умру скоро. Скоро придет моя смерть». Это было осенью. Тогда он еще, кажется, был на конференции в Архангельске. Когда уезжал, зашел ко мне, отдал ключи и сказал: «Приедет Люда, дай ключи ей». Приехал оттуда, приоделся, на голове берет, глаза сверкают. Одевался-то он всегда небрежно, на быт не обращал никакого внимания.
В плане личной жизни был полон надежд. Но получилось все иначe. В ту ночь меня не было дома, я дежурила в больнице. Прихожу домой, а Алексей мне и говорит: «Ты знаешь, что Рубцова-то нет?» Я удивилась: «Как так - нет?»
Далее Зоя Николаевна продолжала: «Когда я узнала, что Рубцов умер, мне захотелось его увидеть. Лицо поэта было такое же, как и при жизни. Будто ничего и не случилось с ним, будто он спал. В надключичной области наблюдались две вмятины темного цвета, и я подумала сразу, что его задушили.
Зачем эта Люда с ним связалась? Было видно, что они - не пара. Она высокая, а он меньше ее был. Дело, конечно, не в росте, но больно уж характером она была самолюбива.
Алексей любил Николая за то, что тот хорошие стихи писал. Говорил: «Эх, кажется, и я научусь писать стихи от него». Я ему возражала: «Алексей, ведь это дается природой». «Научусь!» - решительно говорил он».
Вот и все, что я смогла «выжать» из памяти Зои Николаевны, когда приезжала к ней и на улицу Яшина и в Лосту. Возможно, что при нашей новой встрече она еще припомнит что-нибудь.