|
Красильников Н. / Н. Красильников // Российский писатель. – 2008. – № 9/10. – С. 20 : фот. – (Воспоминания).
1970 год. Ранняя осень. Ташкент. Я выхожу из магазина с новой книжкой стихов Николая Рубцова, недавно изданной «Советским писателем» Называется она «Сосен шум». Зачаровывает само название, в котором слышится и зов родной русской природы, и далекий голос поэта, стихи которого успел полюбить... Мои старшие друзья по литобъединению знают многие из них, на занятиях читают вслух «по кругу». A такие шедевры, как «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны...», «Добрый Филя», «Элегия» мы переписываем в тетрадки, передаем из уст в уста. Здесь, в «среднеазиатской глубинке», особенно отрадно сознавать, что где-то – то ли в Вологде, то ли в Москве – живет и творит такой прекрасный поэт, как Николай Рубцов. Молодой мастер, продолжающий традиции русских классиков – Тютчева, Фета, Блока, Есенина... Я – по натуре заядлый книжник. С детских лет читаю и собираю книги. Много лет прошло с того дня, но радость той покупки все еще живет в моем сердце. Неудивительно, что и все детали удачного дня сохранились в моей памяти. ...Выйдя из магазина в сквере Революции я уселся на скамейку под столетними дубами, посаженными еще при генерал-губернаторе края фон Кауфмане и погрузился в чтение. Строки стихов увлекли и я не заметил, как рука подошедшего сзади человека легла на мое плечо. Поднял глаза... Сайяр, ташкентский поэт, прозаик, стихи которого я переводил. – Интересная книжка? – вместо приветствия спросил Сайяр. Я показал обложку. – О, – воскликнул старший товарищ по перу, присаживаясь рядом – Да это же мой друг, твой тезка Коля-джан Рубцов. – Ты его знаешь? – Здесь познакомились. – Он был... в Ташкенте? – Да. Правда, давно. – Расскажи, расскажи подробнее. Сайяр улыбается моей молодой горячности, утвердительно кивает. – Хорошо. Но это долгий разговор, Коля. Пойдем, попьем где-нибудь чайку. Здесь, кстати, неподалеку есть кафе «Дружба». Подходящее название для разговора об этом человеке, а? ...В тот же вечер воспоминания Сайяра о Рубцове я подробно записал в свою тетрадку. ...В 50-е годы Сайяр жил на Тахтапуле в старогородской части города. Писал стихи, печатался. В отличие от своих друзей он хорошо говорил по-русски. Знал наизусть многие стихи – Пушкина, Лермонтова, Некрасова... Возле железнодорожного вокзала в районе ветхих построек, где с начала века обитали русские (в основном беженцы с голодного Поволжья. У Сайяра на улице Сарыкульская, дом 12, жил приятель Ахмад. Он приехал из Коканда и снимал за умеренную плату, как тогда говорили, угол у полуглухого старика дяди Кости, человека сильно пьющего, но по натуре доброго и отзывчивого. В очередной свой приезд к Ахмаду Сайяр увидел в тесном дворике дяди Кости под старым тутовником незнакомого русского паренька. Он сидел на табуретке за колченогим столиком и с аппетитом уплетал деревянной ложкой какое-то варево из миски. Вот рассказ Сайяра: – Лицо у него было узкое, востроносое, глаза маленькие, диковатые... Или так мне показалось с первоначала? На мое приветствие он сухо кивнул головой. Пообедав (был полдень), незнакомец буквально выскользнул в калитку. Дядя Костя сказал, что неделю назад он привел паренька с вокзала. «Смотрю, – говорит, – бедолага лежит на скамейка. Жарища! Того и гляди, солнечный удар хватит. Пожалел, растолкал я его, привел домой. А мой приятель Ахмад сказал, что новый постоялец каком то странный – мало разговаривает, неохотно идет на контакт. Только в третье или четвертое мое посещение Ахмада удалось разговорить молчаливого паренька. Дяди Кости дома не было, а Ахмад ещё не вернулся с занятий – он учился в ДКЖ игре на рубабе. Паренька звали Колей Рубцовым. С его же слов я узнал, что он приехал из Москвы. А вообще-то гость был родом с далекой Вологодчины. Добирался он до Ташкента на почтовом поезде трое или четверо суток. Состав постоянно загоняли в какие-то тупики. Под Оренбургом на маленькой станции у Николая украли небольшой баульчик, в котором находились запасная рубашка и кое-какая еда. Хорошо еще, что документы были с собой. Сердобольные соседи по тесному плацкартному вагону, узнав о пропаже, делились с Николаем своими съестными припасами. В Ташкенте у парня никого не было – ни родственников, ни знакомых. Если бы не добряк дядя Костя, не известно, как бы сложилась судьба Рубцова в чужом городе. «Что ты думаешь здесь делать?» – спросил я Колю. «Поживу; осмотрюсь. – ответил он. – Может; в ремеслуху поступлю или пойду куда-нибудь на работу». В этот день я почувствовал, что холодок между мной и Николаем стал таять. А в другой раз, когда я Коле показал опубликованное в местной молодежной газете свое стихотворение, oн проникся ко мне заметным интересом. Коля признался, что и он тоже «кропает» стихи. «Прочти что-нибудь», – попросил я. Коля охотно прочитал несколько своих стихотворений. Сейчас уже не помню, о чем были они. Однако стихи мне понравились. Своей мелодичностью, душевностью. Я предложил: «Давай покажем их в редакции русской газеты. У меня там есть знакомые». Коля подумал и отказался. «Не могу, – сказал он. – Стихи у меня пока в голове... Вот перепишу их на бумагу, тогда, может быть...» А когда я уходил, Коля, смущаясь, обратился ко мне: «Сайяр, мне как-то непривычно произносить твое имя. Можно, я буду называть тебя по-русски Саша?..» «Называй, – согласился я. – Так меня называют русские ребята нашей махалли». Недели через две Коля сам попросил меня: «Сашок, я переписал стихи... Давай покажем их в редакции». Мы договорились с ним о встрече. Редакция газеты «Комсомолец Узбекистана» тогда находилась на улице Правды Востока, 26, неподалеку от знаменитого Пьян-базара. Заведующей отделом литературы и искусства в те годы была добрая и приветливая женщина, фронтовичка, сама писавшая стихи к праздничным датам. Елизавета Видонова. Я хорошо ее знал, она перевела на русский язык пару моих стихов. В назначенный час Коля не пришел. Свое опоздание (слишком долгое) он объяснил тем, что у него не было денег на трамвай. И весь неблизкий путь от вокзала до Пьян-Базара по невероятной летней жаре мой друг топал пешком. Северянину эта вынужденная прогулка далась, видимо, трудно. Но Коля не показывал этого, поглядывая виновато в сторону. В руке у него находилась тетрадка со стихами, свернутая в трубочку. Видонова нас приняла тепло, усадила на старый дермантиновый диван, а сама прошла к столу. Разгладила Колину тетрадку и углубилась в чтение. По ее сосредоточенному лицу, болея за Колю, я старался уловить, нравятся ей стихи или нет. Но оно было бесстрастным, ничего не выражало. Окончив читать, Видонова улыбнулась и сказала: «Стихи хорошие... Но, понимаете, в них много грусти, пессимизма. А нам нужны произведения о комсомоле, о строителях Голодной степи, о хлопкоробах... Если вы напишите стихи на эти темы, приносите. Мы с удовольствием их опубликуем». «Нет, я не пишу таких стихов», – ответил Николай и покраснел. «У вас должно хорошо получиться! Подумайте над моим предложением...» – сказала на прощанье Видонова. «А что тут думать?» – махнул рукой поэт. Уже на улице я почувствовал, что отказ не очень-то расстроил моего друга. «Я знал, я чувствовал, что ответ будет именно таким, – разоткровенничался Коля. Было душно, знойно. Я угостил Николая на Пьян-базаре газированной водой и дешевыми пирожками из ливера, называемыми в народе «Ухо-горло-нос». Коля заметно повеселел. Уминая пирожки, он шутил: «Вот это поэзия, настоящая!» На прощанье я дал ему горсть медяков, чтобы он мог добраться на трамвае до своего временного жилища. Как и на что жил все это время Николай, я точно не знал. Но Ахмад мне сказал, что он по воскресеньям помогает дяде Косте торговать его старыми вещами и железками на барахолке, известной в городе как Тезиковка. За это постояльцу от старика перепадает кое-какая мелочь. Иногда, когда дядя Костя был сильно пьян или не в духе, он выгонял Колю из своей хибары. Парень уходил, гулял по ночному городу, спал в парке на скамейке или кемарил где-нибудь на вокзале. Благо, ночи в Средней Азии теплые. Николай часто голодал. К тому же милиция не давала покоя. Только уснешь, а они тут как тут, тычут в бок. Хорошо еще – не забирали в отделение. Поскольку у сухощавого паренька была отговорка, действовавшая убедительно: «Поругался с родителями. Ушел из дома». Наутро дядя Костя, одумавшись, бежал искать Колю. Виновато что-то бормоча под нос, он приводил его обратно домой. С Ахмадом такого не случалось. Он жил в пристройке с отдельным входом и всегда запирался. Да-а, не сладко жилось пареньку в чужом городе, у чужого человека. Хорошо помню: в июле, когда стали вовсю поспевать бахчевые, сосед по Тахтапулю дядя Нури попросил меня взять друзей и помочь ему в субботу сгрузить дыни, которые он привезет на полуторке на базар. Кого пригласить в помощники? Я поехал к Ахмаду и Николаю. Они с охотой согласились помочь. Базар Чорс-у находится в старинной части Ташкента и дословно переводится на русский язык как «Четыре родника» (чор – четыре, су – вода). Здесь всегда многолюдно, шумно, красочно. Прилавки ломятся от сдобных лепешек, восточных сладостей и пряностей, кубинских гранат и наманганских яблок, ферганского винограда и мирзачульских дынь. Дурманящий запах плова и шашлыков неодолимо притягивает гостей и завсегдатаев базара. Николай пробирался сквозь это пиршество лета и рук человеческих, и был заметно растерян. Ему еще никогда не доводилось видеть такого красочного изобилия... На открытой площадке в конце базара нас уже ждала полуторка, доверху нагруженная спелыми дынями. Дядя Нури при виде меня обрадовался. Ахмад сразу полез в кузов, а мы – я, Николай и дядя – выстроились в цепочку. И вот дары природы, налитые солнцем и медом, полетели из рук в руки, вырастая на земле в пирамиду. Нет, это не легкая работа – сгружать дыни при палящем солнце. Особенно для щуплого паренька. Мы-то с Ахмадом были и постарше, и к такому труду привычны. Но Николай работал споро, хотя пот с лица катился градом. Думаю, если бы не три-четыре передышки, с налету мы бы не справились с тяжелым грузом. Но вот, наконец, последняя дыня украсила на площадке верхушку внушительной пирамиды. Дядя Нури поблагодарил нас и щедро расплатился. Деньги мы поделили поровну на троих и пошли в ближайшую чайхану. Потом Ахмад мне поведал, что Николай дня два провалялся на койке. Так разболелась у бедняги спина от непривычной работы. ... В середине августа я поехал навестить Ахмада, а заодно и Николая. Друга моего на месте не оказалось. Он гостил у родителей в Кокандс. «А Коля уехал домой, – сказал пьяненький дядя Костя. – Я дал ему на дорогу деньжат. Хороший он хлопчик, помогал мне по-хозяйству, как сын родной. Вот только бедовый, похоже пропадет зазря...» Печальным было мое возвращение на Тахтапуль. Этой же осенью меня призвали в армию. Шел 1954 год. ...Наверное, «того Николая» я никогда бы и не вспомнил, если бы не одна еще счастливая случайность. В начале 60-х я поступил учиться в литературный институт им. Горького. Уже на старших курсах в коридоре общежития увидел знакомое до боли лицо. Долго вспоминал. Наконец подошел и спросил: «Ты – Коля?» «Я – самый!» – последовал ответ. «Узнаешь меня?» Коля был после застолья, морщил лоб, роясь в памяти, и тогда я пришел к нему на помощь: «Помнишь Ташкент, дядю Костю, Ахмада, Чор-су?..» Коля встряхнулся, глаза его просветлели: «Саша!» – он обнял меня и потянул в одну из комнат, где вовсю пировали поэты. Увы, толкового, по душам разговора у нас тогда не получилось. Может быть, потому, что воспоминания все-таки были не из самых приятных... Коля был младше меня на два года. Я уже оканчивал институт, а он только начинал учиться. И дороги наши в жизни и творчестве пошли разными колеями». ...Интересно, что за тридцать три года до приезда Рубцова в Ташкент (1954 г.) в «хлебном городе» побывал и его великий предшественник Сергей Есенин (1921 г.). Однако у рязанского самородка вообще нет стихов о Ташкенте. Правда, некоторые есениноведы утверждают, что многое увиденное и прочувствованное им в Средней Азии спустя время трансформировалось и причудливо засверкало жемчужинами в «Персидских мотивах». И в творчестве Рубцова «среднеазиатская тема» отслеживается всего лишь в двух стихотворениях – «В пустыне», датированном 1968 годом, и более раннем «Желании», где тема Ташкента все-таки проходит намеком: «Жизнь меня по северу носила / И по рынкам знойного Чор-су!» (1960 г.). Нет, не забыл, не забыл поэт своей ташкентской эпопеи... |
 |
